Часть освобожденного юга перешла непосредственно под административное управление союзников, другая часть была передана новому правительству, которое расположилось в Бриндизи, под контролем союзников, опять же с целью подготовки к послевоенному периоду. Север попал под контроль так называемой Республики Сало. Что за название, даже по-французски это слово означает «подонок»! Это была последняя идея Муссолини, поддержанная немцами. Потом все отправились на заслуженный отдых.
Прямо в вечер моего блестящего выступления нас со Стефано поместили в крупнейший следственный изолятор Рима, бывший монастырь Богоматери Царицы Небесной — «Реджина Чели».
«Царица небесная» — красивое название для тюрьмы! Немцы поместили Орсини под домашний арест. Франческо сидел в Риме тише воды ниже травы, но незаметно запускал свои длинные руки в шестеренки будущего и подкручивал их в свою пользу. Едва арестовали Стефано, как воспряли соперники Орсини — Гамбале. Словно червяки, перезимовавшие под камнем и выползающие с первыми днями весны.
За одну ночь акведук был разломан.
Видя огромные разливы на полях, на рассвете вспыхивающие алым, люди говорили, что это апельсины истекают кровью. Потом земля впитала влагу, обломки акведука поросли травой, насос увяз в зарослях плюща, и на этом все замерло. На большее Гамбале не отважились, тем более что, как и планировала Виола, Стефано, просидев едва ли три месяца, вышел на свободу.
Он вернулся в Пьетра-д’Альба, очень вовремя приобретя репутацию ярого антифашиста.
— Поначалу их идея прельстила меня, — говорил он каждому встречному и поперечному. — А потом все эти ужасы… Я не мог молчать! Душа и совесть не позволили. Орсини не могут молчать.
Меня же наказали примерно — я посмел укусить руку, которая меня кормила. Я снова стал французиком, иностранным прихвостнем всех тех, кто всегда хотел уничтожить итальянскую нацию. Мои скульптуры, во всяком случае все, на которые государству удалось наложить лапу, были уничтожены или сняты и потихоньку проданы не знаю куда.
Палаццо делле Посте в Палермо уже не украшали мои фашины — они остались только на фотографиях. Две мои мастерские в Риме и Пьетра-д’Альба опустели, потом были разгромлены. На глазах у Витторио, Эммануэле и мамы толпа хулиганов ломала и выбрасывала все из помещения, мочилась на стены и обливала их краской.
