В грусти и скорбь о прошедшей жизни возвращается Наташа. Каждый день напоминает о Павле и Маргарите. Внезапно ей удается увидеть забытую игрушку Барона, которая оказывается ключом к восстановлению памяти и смысла жизни. Открывая двери мысли, Наташа обнаруживает мир за шторами обычных бытия — мистические встречи, таинственные знаки и неожиданные откровения....
– Она так лютовала, когда спустилась от тебя, что стало ясно: вы там не погоду обсуждали, – смеялась она.
– Мы разговаривали… – глупо было надеяться, что мне кто-то поверит.
– Можешь передо мной не оправдываться. Я не наша праведница… – намекала она на Зору.
– Ты с ней не ладишь? – сложилось впечатление, что Лаура наслаждалась болью своей подруги, или родственницы, или кем там она ей являлась.
– Не ладишь – это мягко сказано, – усмехнулась она, накидывая мне в миску картофель. – Мы с детства друг друга не выносим.
– Как же вы живет вместе? – не понимала, зачем существовать под одной крышей с человеком, которого терпеть не можешь.
– Если бы я могла, давно бы сбежала отсюда, – с ее губ сползла улыбка."
"– Что тебе мешает? – начала чистить картошку.
– Муж, порядки, обычаи…
– Мы же живем в современном мире…
– Это не про нас, – оборвала меня на полуслове. – Поэтому я стараюсь получать максимум выгоды и удовольствия из своего положения, – подмигнула она. – И тебе советую.
Нас снова прервала Зора, сказав что-то на своем языке Лауре.
Тишина наступила, лишь когда раздался громкий свист. Я вздрогнула, взглянув на замершую в дверном проеме маму Алму. Она сказала всего два слова, и на кухне наступила полная тишина.
– Ты, – кивнула она на меня, – вынесешь основное блюдо, – мазнула презрительным взглядом. А я вросла в пол, ощутив всеобщее внимание и боясь пошевелиться.
Дальше приготовление ужина проходило в полной тишине.
Когда девушки начали накрывать на стол, я услышала, что мужской смех стал громче.
В это мгновение духовка пикнула, и самая старшая из женщин на кухне, Рада, достала поросенка из печки.
Она выложила его на огромное блюдо и кивком указала мне, чтобы я несла его в зал.
Руки дрожали, когда я выносила поросенка в просторную столовую с огромным столом, за которым сидело около двадцати мужчин и мама Алма.
Щеки горели, горло сжало от волнения, и было трудно дышать. Хотела уже сбежать и скрыться наконец-то на кухне, как услышала голос Барона:
– Тебя никто не отпускал, Есения, – он впервые обратился ко мне по имени.
