Разочарованно вздохнув, он присел на корточки и замер в этой позе. Никто, даже Лена, не обращал на него внимания.
Олег, практически голый, сидел на расстеленной куртке, опершись руками о землю. Анжелика, поджав губы, промывала водой и смазывала синтомициновой мазью его многочисленные ожоги. На черном от сажи лице Олега ярко сияли голубые глаза. Когда он шипел и скалился от боли, к сверканию глаз добавлялись еще и белые зубы. В целом картинка напоминала хорошую рекламу старого надежного банка или новой зубной пасты.
– Слушай, Олег, а как это вышло, что ты весь поджарился, а у Кая – практически ни одного ожога? – спросила Лена.
– Он сразу, как загорелось, завернулся в какую-то тряпку и скатился под койку, – объяснил Олег. Речь его была слегка невнятной из-за продолжающейся одышки и распухших губ. – Там и дышать можно было, и огня не было. А когда мы с Амаршаном дверь вышибли и я стал его звать, он оттуда выполз вместе с одеялом, я его схватил и наружу вытащил…
– А что его рана? – продолжала расспрашивать Лена, по-прежнему обращаясь к Олегу.
Она искренне интересовалась состоянием Кая, но одновременно старалась отвлечь Олега от болезненных для него манипуляций Анжелики.
Амаршан почувствовал себя обиженным. Он считал, что при всех раскладах воин, разбирающийся в огнестрельных ранениях, в их пестрой компании один – он сам. Неужели его женщина думает иначе?
– Пуля прошла навылет. Кажется, задела кость. Кровь он сам как-то остановил – Кай что-то такое умеет делать, я еще по экспедициям знаю.
Но, похоже, кровопотеря все-таки была большая. Я вколол ему местно два антибиотика, которые у меня были в аптечке. Антонина перевязала. Сделали, что могли, тем более, что отсюда до ближайшего врача, как я понимаю, далековато. А как там дальше повернется, будет ли воспаление, нагноение и все такое, сказать трудно. Вообще-то у Кая в норме иммунитет дубовый, и все заживает, как на собаке…
– Дай-то бог… – вздохнула Лена. – Олег, может, тебе какое обезболивающее дать?
– Он отказывается, – откликнулась Анжелика.
– И Кай тоже. Все, что есть, отдали Варсонофию. Ему нужнее.
– Монашка жалко, – печально сказала Света, склонившаяся над расстеленным в тени спальником, и сморщившаяся от жалости и ужаса при виде представшей ее глазам картины. С другой стороны от импровизированного ложа, на корточках, почти точно повторяя позу Амаршана, молча сидела Ольга. – Или кто он там такой. Хорошо, хоть без памяти – не мучается… Спокойно лежит.
