И вся эта ситуация, от которой даже пахнет дурно.
Алексис держал лицо. Когда нас усадили за один стол во дворе, посреди нескольких десятков гостей, уже выпивающих, налегающих на еду, он даже не поморщился. Его называли воспитанником отца, скабрёзно смеялись, что «малец отхватил себе достойную женушку».
Отец лишь ухмылялся и обещал, что наш союз будет великим во всех отношениях.
Поговорить нам никак не удавалось. Наедине мы остаться не могли, а рассказывать при всех было бы неосмотрительно. Я выжидала.
– А что Демид? – спросил один из гостей, уже знатно выпивших.
– Он дал добро на женитьбу сына?
Алексис ощутимо напрягся, но виду не подал. Я почувствовала его напряжение телом. Мы сидели в полуметре друг от друга, и мой жених сжимал кулаки под столом, не показывая своего волнения никак иначе.
– А что его добро? – отмахнулся папа. – Он передал сына в мое пользование, значит, должен был осознавать возможные последствия. Я не только защищаю жизнь его мальчику, – он почти любовно похлопал Алексиса по плечу, – но и отдаю ему единственную свою дочь.
– За Эрнеста Утенрода, славного мужа и добросердечного человека! – раздались выкрики.
Отец пригубил вина и отошел от нас. Ненадолго мы остались одни.
– Слушай… давай встретимся вечером, где обычно.
Я должна была ему во всем признаться. Знание – сила. Пусть он хотя бы понимает, что отец может даже не позволить написать ему прошение о независимости. Пусть он держит это в уме и заранее готовится к запасному плану. Надеюсь, у него есть такой план.
Алексис равнодушно кивнул.
Вскоре вынесли горячие блюда, и люди начали забывать о том, зачем здесь собрались. Они пили, смеялись, танцевали и хорошо проводили время, даже не обращая на нас внимания. Мы их не особо волновали.
И внезапно, посреди празднества, во двор ворвался стражник, бледный как полотно для рисования. Он подбежал к отцу и горячо зашептал ему что-то на ухо, задыхаясь и глотая окончания слов. Он очень нервничал.
– Что?! – папа разъяренно сузил глаза. – Что этот червь сделал?
Слуга вновь шепнул ему что-то.
Отец выругался. А затем… затем чехардой завертелись события. Слишком быстро, чтобы успеть осознать их в полной мере.
Папа резко схватил меня за локоть и заявил:
– Ты сейчас же уезжаешь в южное поместье.
– Но… почему?
Я удивленно оглянулась на Алексиса, который остался сидеть на месте. В его карих глазах горело непонимание. Мне почудилось, что он даже порывался встать, когда отец грубо дернул меня на себя, но в последнюю секунду остановился.
