Чем я хуже их? Хотя…
— Что??? Ты серьёзно? — от неожиданности Мэт резко садится на постели.
— А что тебя удивляет?
— Просто… Просто ты не планировал… — лепечет как-то даже растерянно.
— Я пересмотрел взгляды на жизнь. Мне почти тридцать пять и я хочу иметь семью. Может быть даже наследника сделаю. Кто знает…
— Ты и Сандра? Вы помирились? Она же… Вы же… Как бы несерьёзно?
— Это уже моё личное дело, Мэт, — сухо отрезаю, не позволяя бывшей лезть в моё настоящее. — Распространяться о своём выборе я не обязан.
Прости, мне пора.
***
С отцом пересекаемся около лифтов. Лоб в лоб. Я выхожу в коридор, и он задерживается, чтобы поговорить со мной.
Последний раз мы общались с ним в день рождения Лиззи. Единственный веский повод, который заставлял меня переступать порог его дома после громкого скандала.
— Здравствуй, сын, — он прищуривается, задумчиво меня рассматривая. Лоб пересекает тяжёлая хмурая складка. На висках появилось больше седины. Уставший и задёрганный делами.
Я едва заставляю себя стоять на месте и сдерживать поток эмоций, рвущихся из груди. Каждый раз, когда его вижу, испытываю болезненное давление под рёбрами, словно через них мне кто-то выкурочивает куски внутренних органов, осложняя жизненные процессы в моём организме.
То, что он сделал со мной и с мамой — не прощается. Без всякой нашей вины он отнял у нас самое дорогое.
Каждый раз, когда я волнуюсь за Мэт, я подталкиваю себя к обрыву. Когда-нибудь это прекратится?
Он выдернул из меня душу, безжалостно смял её и вот сейчас пытается вернуть обратно, затолкать туда, где всё невыносимо жжёт и болит от ран.
Хочет, чтобы я обо всём забыл. Стёр из памяти поступок, выходящий за рамки.
— Здравствуй, Жорж, — я протягиваю ладонь для рукопожатия, скорее автоматически, чем осознанно. Эта привычка выработалась за долгие годы работы в его компании. И никаким образом не повлияет на мою позицию, а также избранный мною путь.
— Спасибо, что позаботился о Мэт, — говорит отец, разъединяя наши руки.
— Ты ждал от меня другого поступка? — смотрю на него в упор. В груди колотит так, что хочется вцепиться пальцами ему в глотку, рывком вогнать отцовскую спину в стену и проорать, чтобы он наконец понял, какого дьявола натворил.
Мы сцепляемся взглядами и буравим друг друга до победного конца. Мой — тяжёлый. В его же глазах замечаю удовлетворённый блеск, не смотря на то, что лицо отца по-прежнему выглядит омрачённым.
