Он увидел перед лицом колеблющиеся толстые, мясистые листья в мудреных зубчиках, отчетливо заметил острые колючки по краям. Он смотрел на них и видел себя в каком-то чудесном лесу, где росли странные кусты алоэ, с них падали большие тяжелые капли росы. Только ноги горели по-прежнему, должно быть, они оказались за тенью, и на них ослепительно изливалось тропическое солнце.
Огромным напряжением воли он скинул с себя оцепенение и снова увидел жалкие листики в руках Марии.
— Знахарство. Надоело мне все это.
Ему представились сразу все снадобья, которыми Мария лечила его.
Тут была тертая картошка, хлеб с запеченной в него паутиной, какая-то странная мазь из дегтя с коровьим маслом, — она отвратительно пахла, это было лекарство не для слабонервных, — и много разных других. А сколько на нем испробовано таких снадобий, пока он лежал без сознания! Его затошнило от одного представления об этих опытах.
— Нужно врача, — сказал он.
— Потерпи, Павел Алексеевич, не выпускают немцы.
Она умоляюще смотрела на него, и Павлу стало стыдно.
— Ну, ладно, положи. Алой, так алой.
Теперь он знал, что дело его плохо. Все равно без врача он не выживет. Пусть Мария успокоится сознанием, что все сделала для его спасения. И, умирая, не следует причинять больших хлопот друзьям. И не к чему вызывать у них угрызения совести.
Временами он словно отсутствовал, заплутавшись в плену воспоминаний. Возвращение к действительности всегда было тяжелым, словно он тащил непривычный груз, падая, задыхаясь.
Так он увидел Марию, которая почему-то принесла много хлеба, воды и картошки.
Теперь она стояла над ним, будто не решаясь будить.
— Ну что, Мария?
— Я тут выйду… Так вы не отвечайте, если зайдут…"
"Он хотел бы очень пристально, очень острым взглядом посмотреть на нее, но голубые волны тумана плавали над ним, он все еще был на реке, где только что сплавлял лес и бежал по колеблющимся бревнам, а банка аммонала, опущенная им под затор, вот-вот взорвется, а он оступился и не может выдернуть зажатую ногу из перекрещенных бревен.
На берегу кричат, и он видит белые круглые лица, — ему еще подумалось, что у испуганных людей лица ужасно глупые и нельзя поверить, что им страшно, — и он нырнул в разводье между бревнами, услышал грохот рушащегося мира, бревна вставали и падали над его головой, — удивительно, как он тогда уцелел. А сейчас он не может открыть глаза.
— Куда?
— К подруге.
— Когда вернешься?
— К вечеру. Да вы только не отвечайте.
Он не слышал, как ушла Мария.
