И тут раздается короткая вибрация. Света лезет в карман пиджака, достает телефон и бегло пробегает по экрану взглядом.
— Она дома, — Света прячет телефон обратно в карман пиджака и вновь смотрит на Богдана, — я не думаю, что она сможет тебя простить, пап.
Глаза Богдана темнеют, а я опускаю взгляд. Я согласна со Светой. Доминика, возможно, с возрастом отпустит эту ситуацию, но Богдана не простит и не поймет детской частью души. Он никогда не станет для нее отцом.
— Я знаю, — глухо отвечает Богдан.
— И что ты об этом думаешь? — Света сглатывает и по ее щекам опять текут слезы.
— Присоединяюсь к вопросу, — тихо отзывается Аркаша. — Что ты об этом думаешь?—
Чувствуешь, — с трудом выдавливаю я из себя.
Богдану надо разобраться не в мыслях, а в чувствах. Он должен принять свою боль, вину и даже страх перед Доминикой.
Да, он ее боялся все эти пятнадцать лет, потому что она могла разрушить его семью и его репутацию, но вот она вынырнула из тени, а его дети и жена рядом.
Обиженные, злые, но рядом и хотят узнать, что у него сейчас в душе.
А репутация...
Да кому из нас сейчас до нее дело? Каждому из нас сейчас больно и муторно и беспокоимся мы не о посторонних людях и возможных сплетнях, а друг о друге.
Молчание Богдана длится несколько долгих минут, но он все же хрипло и глухо отвечает:
— Мне больно.
Глава 60. Будь моим сердцем
— Мне больно, — признаюсь я, и за этой болью я не могу определить четкие эмоции и чувства.
Мне больно до отчаяния и до желания сбежать от Любы и наших детей на край света, чтобы больше не видеть их глаз, в которых много тоски, разочарования и любви.
Надрывной любви ко мне.
Мне было бы проще, если бы они ненавидели меня и видели во мне только лжеца и мерзавца.
Агрессия и злость меня бы не пробила, но эта отчаянная любовь, которую решительно обнажила в себе и в наших детях Люба, полоснула меня глубоко и до самых костей.
Потому что над любовью у меня нет власти
Нет контроля.
У меня есть контроль только во лжи и жестокости. Врать, подчинять, откупаться и угрожать легко, а любить и быть честным — сложно.
Так сложно, что кажется невозможным для меня, но Люба поверила, что я могу быть другим.
— Мне больно и стыдно, — выдыхаю и и закрываю глаза, — и я хочу сбежать от вас.
В мою глотку будто засунули раскаленный кусок стали, который я никак не могу сглотнуть.
И Люба права. Доминика — моя вина, которую один я был не в силах вынести, и мне помогли.
Помогли из-за любви.
— Если хочешь сбежать, то беги! — Света повышает голос.
