Помощник следователя по работе с заключенными приблизился неслышно и, вообще, непонятно откуда взялся. Отказало не только зрение, но и слух. Боль взорвала череп. Максим повалился с табуретки. Мелькнуло разъяренное лицо младшего лейтенанта госбезопасности с засученными рукавами. Такие мускулы накачал на работе с иродами…
— Встать! — Истязатель не стал дожидаться, пока Максим сам поднимется, схватил его за шиворот, водрузил обратно на табуретку. Шелестов поплыл, тело не слушалось.
— Сидеть! Куда это мы собрались? — Второй удар опять обрушился на голову.
Экзекутор перестарался, с малого надо было начинать. Все дальнейшее Шелестов помнил смутно. Трещала голова, сознание болталось на ниточке. Удары следовали по нарастающей. Выскочил из-за стола Хавин — глаза сверкали бешенством. Закончился период «учтивости и деликатности» — он тоже пинал упавшего заключенного, надрывно орал:
— Получай, бешеный шакал, сука, контрреволюционный выродок! Гнида антисоветская! Ты мне, падла, еще признаешься, что состоял в организации «правых»! Шумилов, какого хрена встал? Продолжай работать!
Взгромоздить на табурет его уже не пытались — били лежачего, входили в раж, выкрикивали оскорбления.
Шелестов задыхался, пытался пригнуть голову, подтягивал под себя колени. Мучитель наступил ему на руки, скованные за спиной, — пронзительная судорога побежала по телу. Лежащий извивался, пытался что-то делать. Только бы не по почкам — потом всю оставшуюся жизнь кровью ходить. Впрочем, долго ли продлится эта жизнь?
Он плохо помнил, чем закончился допрос, но он точно ничего не подписывал.
Это раздражало и бесило мучителей. Последнее, что он помнил, — удар под нос носком сапога. Сознание захлопнулось, как том Большой советской энциклопедии. Прибыл конвой, арестанта потащили в камеру…
На этом текущие прелести тюремной жизни не закончились. Он потерял счет времени, несколько раз приходил в себя и снова терял сознание. Лежать приходилось на голом полу, свернувшись калачиком, наручники сняли.
Любые попытки прилечь на нары оборачивались вторжением надзирателей и новыми ударами. Лежать на нарах в течение дня конвойные запрещали.
Наверное, была глубокая ночь, когда заскрежетала дверь, и охранники вытолкали заключенного в коридор. Он стоял, держась за батарею парового отопления — иначе упал бы.
— Ну все, сука, отмучился, — процедил конвоир.
Именно эти слова придали сил. В ногах появилась упругость, расправились плечи.
