Слезы текут и текут, уже все платочки мокрые. Вытираю глаза, комкаю салфетки и сую соседу. Тот безотказно подставляет руки и вздыхает шумно, будто рядом работает насосная станция. Ну хоть какая-то от него польза.
Аверин внимательно наблюдает за мной и протягивает еще одну пачку.
— Было бы за кем убиваться, — произносит он сурово, качая головой.
— Ничего вы не понимаете, — шмыгаю я носом, — так что лучше помолчите. Поделились платочками, и спасибо.
— Напротив, я как раз очень хорошо все понимаю. И убежден, что ваш муж бесчувственный чурбан, — заявляет тот непререкаемым тоном.
— Неправда, — вступаюсь я за Давида, — он просто не любит выставлять свои чувства напоказ. Я лучше вас знаю, каким он может быть. На самом деле он романтичный и очень чувственный!
— Бессердечный эгоист! — невозмутимо продолжает Аверин.
— Вы просто его не знаете! — вскидываюсь возмущенно. — А кто, по-вашему, оплатил лечение сыну Иласа, когда ему понадобилась операция? Все-все расходы на себя взял. А когда Аслан сломал ногу, кто его на себе несколько километров тащил? А для старого Заурбека кто специальную должность придумал — каждое утро проверять крысоловки, потому что Заурбек впал в депрессию, когда его на пенсию отправили? Думаете, он не знает, что персонал подворовывает? Да знает прекрасно.
Он бы их давно разогнал, этот замок очень невыгодно содержать. Но Давид чувствует ответственность перед работниками, ему их всех жалко оставить без работы. Потому и позволяет, пока те не сильно наглеют.
А вы говорите...
Меня подводит голос, я громко всхлипываю. Совершенно случайно обнаруживаю, что сосед совсем распоясался и прижимает мои руки к своему лицу. Воспользовался случаем, пока я отвлеклась. С возмущением их отбираю, а Аверин тем временем не унимается.
— Надменный говнюк.
Тут мне возразить нечего.
— Я все равно его люблю, — с горечью шепчу, опуская голову, — и мне все равно, какой он. Для меня он самый лучший, я его любым любить буду.
Мой сосед хоть и со странностями, но, похоже, человек неплохой.
По крайней мере, ко мне он проявляет искреннее сочувствие, а на последних словах едва не рыдает вместе со мной.
— Правильно, Мартуся, — одобрительно отзывается из-за штурвала Росомаха, — если любить, то только так, целиком и безоговорочно. А то, кто б говорил...
— Он больше не мой муж... — шепчу потерянно, — мы развелись.
Аверин выгибает бровь в сторону Антона, пренебрежительно хмыкает и достает из-под сиденья кожаную папку.
