Товий Сергеевич меня расспрашивал, интересовался почему я веду себя так, но я просто сказала, что мне больно видеть Леонида и все.
Было немного странно тогда, что дядя Товий не стал меня уговаривать, убеждать. Мне казалось, что он достаточно часто бывал бестактен, как бы дико это не звучало. Но его бестактность порой людям помогала.
А в моей ситуации, я приняла и поняла то, что все-таки Товий Сергеевич не из тех, кто лезет в душу, когда не надо. Он словно знал — не нужно, не стоит. Словно видел внутренний блок во мне, понял, что бесполезно пытаться меня убедить начать общение с Леонидом.
И отстал.
Да и Леонид не особенно настаивал. Я узнала, что он уехал. Потом вроде бы вернулся. Или он просто приезжал каждый год к маме на могилу? Он ведь похоронил ее тут, в Подмосковье, не стал увозить в родной город, чтобы они лежали рядом с папой. За это я тоже тогда его ненавидела.
Почему-то каждый год я знала, что мы не встретимся. А в этот раз…
Я уже собиралась уходить. Все убрала, поставила цветы.
Попрощалась. Я знала что обычно делают на кладбище — мамина мама часто возила меня на могилку деда. Тогда мне, совсем маленькой, казалось странным, что она с ним разговаривает. Он умер еще до моего рождения, я его не знала, а бабуля все рассказывала ему, какая у него внученька — она меня именно так называла — какая умница, красавица. Мне, ребенку, трудно было понять зачем общаться с памятником? Сначала я вообще думала, что дедушка превратился в этот камень. И вообще, что после смерти люди каменеют.
Оказалось, что многие превращаются в камень еще при жизни.
— Надя? Надежда?
Он зовет меня тихо, словно боясь спугнуть.
Я напрягаюсь, как натянутая струна. Поворачиваюсь.
На первый взгляд он совсем не изменился. Поседел только. Загорел. Кожа вроде огрубела. Я понимала, что ему ведь совсем не много лет?
Он, кажется, был чуть старше отца, хотя учились они все вместе, и папа, и Товий, и Леонид. Или они были вместе в ординатуре? К стыду своему не знаю. Не важно. Мне кажется, что Товий самый возрастной, потом был Леонид и отец.
Но в любом случае, когда папе было тридцать, мне было пять. Сейчас мне почти двадцать, папе было бы сорок пять, значит Леониду что-то около пятидесяти.
— Здравствуй, Надежда.
Я, наверное, с минуту смотрю на него во все глаза, а потом… неожиданно меня прорывает!
Я бросаюсь к нему, преодолеваю мгновенно расстояние между нами, прижимаюсь к его груди уткнувшись лицом, и реву, реву, словно плотину прорвали.
