"
"Когда Адам придет, я просто скажу, что он может спать с кем угодно, но только не с моей сестрой, и обязательно расскажу, какой план по разрушению нашей семьи она вбила в свою злобную голову.
Но я понятия не имею, когда он приходит, потому что проваливаюсь в сон, а когда открываю глаза, то вижу Адама, спящим на соседней подушке. Пес чешется на полу — и этот звук будит нас обоих, потому что зрачки Адама «ходят» под веками, и он открывает глаза.
Одну бесконечно длинную, тягучую, словно подтаявшая карамель минуту, мы просто смотрим друг на друга.
Я пытаюсь отыскать разумное объяснение, почему не услышала, как он пришел, не услышала шума, когда Адам раздевался, хотя у меня очень чуткий сон. И только спустя эту минуту до меня доходит, что я лежу, укрытая теплым одеялом, хотя совершено точно не укрывалась, когда садилась читать книгу с намерением дождаться мужа.
У него на лице столько родинок, что теперь, когда мы так близко, меня разрушает иррационально желание пересчитать все до единой. И начать с той, что чуть правее носа.
— Ты почти убрал бороду, — зачем-то озвучиваю очевидное. Хотя, та поросль на его лице с трудом тянула на право называться «бородой», но теперь остались лишь короткие волоски, обозначающие что-то близкое к «эспаньолке».
— Что ты делаешь в моей постели, Полина? — спрашивает Адам, откидывает одеяло и поднимается. Заводит руки за спину, вытягивает плечи, чтобы размяться после сна.
Забавно, а ведь я никогда не видела его почти голым. Если смотреть только сзади, то у него широкая спина, треугольником сужающаяся к талии, хорошая задница и мускулистые ноги.
— Где ты был? — спрашиваю четко и ясно.
Кажется, вопрос его обескураживает, потому что несколько секунд Адам смотрит на меня с удивлением, которое прячется между сведенными к переносице бровями. Потом ерошит волосы, прочесывая их пятерней, и говорит:
— Я работаю, Полина. Странно, что ты только теперь это заметила.
— Ты был на благотворительном ужине моей сестры! — Я должна хранить холодную голову, держать эмоции под контролем и ни на секунду не забывать, что мои нервы бьют по ребенку.
Я осознаю это четко и ясно, но эмоции прут вперед, словно взявшие след гончие, и все мои «нельзя» тянутся волоком за их спинами.
— Да был, — не лукавит он.
— Господи, ты не мог бы… одеться?
— Полина, мы говорим по существу или не говорим совсем. Я был на благотворительном вечере твоей сестры, потому что мне нужно изредка посещать такие мероприятия. И раньше ты не возражала.
