Жизнь всё же долгая была…
Через два дня, как и наказывал Нил, Степан с отцом пришли на Монахов мыс.
Монах Нил лежал в гробу на лавке у окна в белой длинной, как ряса, рубахе. Руки были сложены на груди, левая, сжатая в кулак, держала тонкую, как лучина, восковую свечку.
– Открой окно, – приказал Иван Степанович сыну. – Пускай летит…
Окно пришлось выставлять.
Больше ничего решили не трогать.
На сороковой день Степан и Иван Степанович снова зашли в келью. Женщины тем временем застилали скатертями могилки.
Решили помянуть всех.
За столом у печи сидел человек в солдатской шинели и солдатских сапогах. На лавке лежал вещмешок. Видно было, что солдат только-только вошёл сюда, даже дверь за собой притворить не успел. Густая чёрная с проседью борода скрывала черты лица, но глаза Иван Степанович узнал сразу.
– Георгий Алексеевич! Неужто вы?
– Я, Иван Степанович. Как видишь, я. А где Нил?
Иван Степанович перекрестился на образа и сказал:
– Сороковины сегодня по Нилу. Вот, помянуть пришли.
А мы со Стеней зашли лампадку погасить.
С улицы вместе с солнечным светом в келью приникал детский голосок. Это Тоня пела песню.
– Тонюшка уже поминает, – покачал головой Иван Степанович. – Пойдёмте-ка и мы. Бабы все могилки застелили. И Нилову. И Пелагеину. И Анна Витальевны. И неизвестной.
Радовский медленно встал из-за стола. Нет, ему не показалось, хозяин хутора произнёс имя человека, в котором сохранялся смысл и его жизни.
– Анны Витальевны? Вы сказали, Анны Витальевны?
– Да, Георгий Алексеевич.
Теперь у нас три могилки. А вы, я гляжу, ничего и не знали.
– Господи, Аннушка… Погубил я тебя…
Радовский повалился грудью на стол, зарыдал. Давно он так не рыдал. С кончины родителей. Целая жизнь прошла.
– А где сын? Алёша где? – наконец очнулся он и с надеждой посмотрел на Ивана Степановича и Степана.
– Живой ваш сынок. В Прудках, в бороницынском доме живёт. При Зинаиде, Пелагеиной сестре. Пятым едоком. Там он теперича, ваш Алёшка, и сын, и внук. Ничего, хорошо живёт.
Пётра опять при хлебе, председательствует в колхозе. А у хлеба не без крох… Так что не голодает ваш сынок, Георгий Алексеевич.
Радовский покачал головой. Сказал:
– Повидать его хочу.
– Повидаетесь. Только торопиться не след. Надо всё обдумать сперва.
– Вы, Иван Степанович, лампадку не гасите.
Иван Степанович кивнул и тут же поинтересовался:
– Вы к нам как в этот раз, с автоматом? Или без оружия?
– Кончилась моя война, Иван Степанович.
