Острые треугольные уши, казалось, чуть подергиваются. Острые когти и черные подушечки на лапах. Наклон головы, обнажающий шею. Глаза закрыты, морда приподнята, словно в завывании песни, которую я слышал у себя в голове. Камень был темным, и я задумался, какого цвета шерсть была бы у настоящего волка. Может с белыми пятнами на лапах? С черными ушами?
Птицы смолкли над нашими головами, и стало интересно, может ли мир затаить дыхание? Удивляло то, насколько велики могут быть ожидания.
Меня удивляли многие вещи.
Я взял волка.
Он идеально уместился в моей ладони.
— Джо, — хрипло произнес я.
— Да?
— Ты… это для меня?
— Да? — скорее спросил, чем ответил он. А потом с немного большей уверенностью произнес: — Да.
Я собирался сказать ему, что это слишком. Что ему нужно забрать волка. Что у меня нет ничего столь же прекрасного, чтобы подарить ему в ответ, потому как все прекрасное в моей жизни мне не принадлежало. Моя мама. Гордо. Рико. Таннер. Крис. Вот что у меня было.
Но Джо ожидал подобного. Я видел это.
Он чувствовал, что я скажу «нет». Что захочу вернуть подарок, будучи не в силах принять его. Его руки тряслись, колени дрожали. Он побледнел и закусил губу. Я не мог подобрать слов, поэтому сказал единственное, что пришло в голову:
— Наверное, это лучшее, что мне когда-либо дарили. Спасибо.
— Правда? — прохрипел Джо.
— Правда.
И тогда он рассмеялся. Смеялся запрокинув голову, а птицы снова начали щебетать, словно хохоча вместе с ним.
* * *
В тот день я впервые вошел в дом в конце переулка.
Джо взял меня за руку и все шел и шел, говорил и говорил. Он не остановился даже когда мы подошли к моему дому. Мы прошли мимо, не замедляя шаг ни на минуту.
Евро-фургоны с подъездной дорожки исчезли. Входная дверь была открыта, и из дома Джо доносилась музыка.
Когда Джо попытался затащить меня на крыльцо, я остановился.
— В чем дело? — потребовал он тоном, который был мне уже знаком.
Я и сам толком не знал. Было бы невежливо просто войти в чей-то дом. Мама хорошо воспитала меня.
Но ноги зудели от желания сделать шаг вперед, и еще один, и еще. Я нередко воевал сам с собой из-за мелочей. Что правильно, а что — нет. Как приемлемо поступить, а как — нет. Каково мое место в жизни и есть ли оно у меня вообще.
Я почувствовал себя никчемным. Они были богаты. Машины. Дом. Даже через окна я мог видеть красивые вещи: темные кожаные диваны и деревянную мебель без единой царапинки. Все было таким милым, чистым и прекрасным на вид. Я же Окснард Мэтисон.
