— Что бы это ни было в его голосе — теплота, кажется, — оно меня совершенно огорошило. А в следующий момент его мокрое тело прижалось к моему, ледяные ладони легли на щеки, и он наклонил мое лицо к себе. — Черт, я же знал про вывод из сессии.
Я беспомощно уставился на него, моргая в недоумении, и даже не думал отодвигаться.
— Ч-что?
— Ты плакал.
— Я…
— Слушай, ну я же вижу. Глаза все красные.
А у него — цвета мокрых ирисов. Дивные. И мне стало стыдно.
— Это же из-за меня, да? Вашу мать.
Я выдавил из себя что-то, отдаленно напоминающее улыбку.
— Не льстите себе, юноша.
— Тогда почему?
Что я мог ему сказать? Что всей душой скучал по тому, чего у меня, может, никогда и не было. Или что я хотел того же, что и он, и тоже не мог этого найти. К моему ужасу, глаза защипало от слез.
Он обнял меня и крепко прижал к себе. Глупенький, слишком искренний, слишком красивый мальчик. В следующую секунду я нагнулся и уткнулся лицом в его мокрую шею, вдохнул запах дождя и тумана с ноткой пота и тоже обхватил его руками.
Пока он не начал мелко дрожать, и холод не просочился и под мой халат.
— Мне тебя хотелось послать к чертям собачьим, — пробормотал он.
— Прости.
— Вообще, кто так, на хрен, делает, а? Сначала взрывает тебе мозг, а потом вышвыривает на улицу.
— Прости меня, пожалуйста.
Он отстранился и коснулся уголка моего глаза кончиком ледяного пальца.
— Это частично из-за меня, да?
— Да. Из-за тебя. Частично.
— Хорошо. То есть нет… не в смысле «хорошо», но мне нужно было знать, что тебе не совсем пофиг.
— Извини, что попытался притвориться, будто это не так.
Он всмотрелся в мое лицо, словно разглядывал что-то сквозь морозное стекло.
— Что-то ты много извиняешься.
— Когда веду себя по-свински — да, — кивнул я.
Мне не хотелось вдаваться в подробности темы извинений. Каким ужасно беспомощным себя чувствуешь, когда не остается ничего, кроме как ждать прощения, которое не заслужил и уже не заработаешь. Я ненавидел быть прощенным едва ли не больше, чем быть отвергнутым.
Это слишком напоминало долг, который невозможно отдать. Вместо этого я сказал:
— Тебе не стоит стоять в сырой одежде.
— Почему? — спросил он с угрюмым взглядом. — Что, предлагаешь снять ее с меня?
Это был скорее вызов, чем заигрывание, но боже мой. Ребенок не должен заставлять меня краснеть. Вот только он уже совсем не ребенок. Поэтому я залился краской.
— Слушай, — продолжал он, — да брось ты, все нормально. Мы же не в восемнадцатом веке каком.
