— Что может быть хуже первички? — Вероника сочувственно покачала головой. Она тоже была наслышана об прелестях этого места.
— Могли оштрафовать на кругленькую сумму! — резонно заметил я, переходя на более медленный темп. — Или вообще лицензии лишить. Так что, можно сказать, легко отделался.
— Да, деньги тебе сейчас точно не помешают, — понимающе кивнула она. — Я знаю, какие у вас, адептов, зарплаты.
— Шаповалов так орал, — я усмехнулся, вспоминая недавний разбор полетов, — что мог бы повесить всю стоимость операции Захаровой на меня! И еще долго причитал, что я, мол, даже не представляю, сколько сил и нервов он положил на то, чтобы этого не случилось! Чтобы убедить Кобрук не выставлять больнице счет на мое имя!
— Ну да, Анна Витальевна у нас каждую копейку считает, — вздохнула Вероника.
— Нам на скорой иногда за каждый лишний сантиметр использованного бинта приходится отчет писать! А уж за целую неоплаченную операцию… она точно с него три шкуры спустила.
— Вот этого я и не понимаю! — я остановился и вытер пот со лба.
— Как можно так цепляться за эти несчастные рубли, когда речь идет о человеческой жизни? Бумажки и отчеты для Гильдии важнее, чем реальный человек, который страдает и может умереть!
— Да ты идеалист, Илья! — Вероника посмотрела на меня с какой-то смесью восхищения и сочувствия.
— Нет, Вероника, — я покачал головой. — Я не идеалист. Я просто за людей. За обычных людей, которые имеют право на жизнь и на качественную медицинскую помощь, независимо от толщины их кошелька.
Не могу по-другому! Не могу стоять и смотреть, как человек умирает, если я знаю, что могу ему помочь! Понимаешь? Могу! У меня есть знания и руки! Я хирург, черт возьми, до мозга костей! Я люблю это дело! Я живу этим! А меня ставят в идиотское положение, где я должен выбирать между клятвой, здравым смыслом и страховками! Меня корежит от одной мысли, что я должен был сказать той Захаровой: «Извините, бабуля, денег у вас нет, так что помирайте потихоньку, мы вам только обезболивающее выпишем»! Да я бы себе этого никогда не простил!
Наступило молчание.
Только мой тяжелый вздох да тихий свист скакалки, которую я снова принялся крутить, чтобы выплеснуть напряжение, нарушали тишину.
Что в моем прошлом, технологичном и цивилизованном мире, что здесь, в этой Российской Империи с ее магией и Гильдиями, — везде одно и то же.
Система.
Бездушная, слепая система, которой плевать на отдельного человека с его болью и страданиями.
