Автор
В Иване Кутепове жила обыденная жизнь: монтажировка новой Ленинского проспекта, обеденная супруга Ольга Степановна, их несущийся дом. Но рядом тихо курят в дымчатых фонарях старые дома, и эта простота накрывается призрачной грустью. "А жизнь была совсем хорошая" — роман о людях, которые строят новые города и мир, но не всегда замечают красоту простого быта....
И отворачиваться к стенке. «Слушай, так жарко! Может, ляжешь на раскладушку?»
Он усмехнется и переляжет – не дурак. И Марина будет слышать, как он выходит на крыльцо и чиркает спичкой. И в темноте южной ночи будет ярко вспыхивать красная точка сигареты.
А потом они сядут в поезд и снова станут молчать. И это будет совсем непросто. И смотреть в окно, уже ничего не обсуждая – ни пейзаж, ни полустанки, ни случайных попутчиков, ни хамство проводницы. Ни дальнейшие жизненные планы.
А в Москве, на перроне, она постарается «сделать вид» – улыбнется, чмокнет его в щеку и предложит «созвониться», поспешив в метро.
А он усмехнется и наверняка схохмит: «Ну, если не пожениться, то хотя бы созвониться».
И все это закончится, как только она спустится в подземку. И уже тем же вечером, приняв наконец «человеческий» душ, облачившись в любимую пижаму, с чашкой маминого сливового компота усевшись в любимом кресле, она вдруг так отчаянно затоскует, почти завоет, и наконец задаст себе вопрос – почему?
Почему все так?
И ответа, разумеется, не найдет.
* * *Марина встала, отряхнула колючие песчинки, одернула сарафан и, тяжело вздохнув, побрела с пляжа. Немного побродила по шумным улицам, пахнущим чуть пригорелым от сладкой ваты жженым сахаром и душным распаренным зазывным южным вечером, и пошла к дому. Андрей лежал на кровати и читал потрепанную книгу. Махнул рукой, приветствуя ее.
«Обиделся», – подумала Марина, и это совсем ее не тронуло.
На столе стояла сковородка с засохшими остатками яичницы, шкурками от колбасы и хлебными крошками.
– Нагулялась? – осведомился Андрей.
Она не ответила и легла на раскладушку.
– Ну, и каковы наши успехи? – поинтересовался он. – Сколько разбитых сердец, сколько поверженных молодых и мускулистых тел?
– Не надоело? – спросила она.
– Мне – нет, – покачал головой он. И добавил: – В отличие от тебя. Есть будешь, Ветрянка?
Она отвернулась к стенке.
– Ну, помирай с голоду, легкомысленная и ветреная дочь Ветра.
– Шут! – крикнула она. – Шут гороховый! Ну, сделай вид, что все прекрасно. Сделай вид, что все у нас замечательно. Сделай вид, что ничего не произошло. Ненавижу тебя! За шуточки твои дурацкие и за… – Она обвела взглядом комнату. – Вот за все это!
Он удивленно приподнял бровь."
"– А что, собственно, произошло, зайка? А, понял! – продолжал юродствовать он. – Море оказалось не синее, а серое. К тому же – грязное-пенное, мутное. И еще соленое.
