Они открылись, но к этому времени каменистое поле, туман и люди сделались серыми, и тьма, посланница той, что не нуждалась в представлениях, накрыла все вокруг, так что весь мир Зека почернел по краям, как прихваченная зимним холодом роза.
Ооту склонился над ним, и теперь их лица разделяли считаные дюймы. Глаза Уолласа были бледными и туманными, как у слепого.
Он что-то говорил, но Кёртису пришлось сделать над собой усилие, чтобы разобрать слова.
– Тот, в которого стрелял Билли, он убит? – понял шериф наконец, и у него хватило сил только на то, чтобы кивнуть. – Кто еще знает о Барте?
Тьма стягивалась вокруг умирающего все теснее.
– Эй, ты уж поднатужься да ответь! – повысил голос Ооту.
«Только я и док», – подумал Зек.
– Только я и док, – прошептал он, едва шевеля губами.
– Как ты узнал, что мы здесь? Жена Билли сказала? Бесси?
«Следы», – всплыл в мыслях шерифа новый ответ.
– По следам, – произнес он вслух.
– Жены, твоя и доктора, знают про все это?
Иезекиль молча покачал головой.
– А вот это уже попахивает ложью.
«Глория ничего не знает».
– Что ж, я тебе так скажу: рисковать из-за двух болтливых сучек мы не станем.
«Глория ничего не знает».
– Он что-то г-г-говорит, Ооту, – подал голос Билли.
– Ну, если и говорит, я не слышу, – проворчал Уоллас.
– Г-г-глория точно что-то знает, – заявил Маккейб. – А вот кому еще она сказала…
– Если понадобится, мы убьем всех – мужчин, женщин, детей. Ты готов этим заняться?
– Точно? Не передумаешь? На попятную не пойдешь?
– Тогда давай, доведи дело до конца, и будем сматываться.
– Ооту, он уже п-п-почти мертвый и…
– Мне наплевать, насколько он там мертвый. Но я отсюда не уйду, пока этот звезданутый копыта не отбросил. Понял?
Услышав свой смертный приговор, Иезекиль испытал облегчение – боль, какой он еще не знал, разрывала его внутренности, как будто кто-то заливал ему в живот расплавленное серебро. Он смотрел, как Билли засыпает в патрон порох, засовывает в оружие бумажный пыж и маленьким шомполом забивает туда же свинцовый шарик.
Свои последние мгновения Кёртис потратил не на размышления о том ужасном, что может случиться с Глорией, не на сопротивление невыносимой боли и не на сожаления о том, чего никогда больше не попробует, не увидит и не узнает. В последние секунды он думал о своем мальчике.
Каково было укачивать его на руках.
Зарядив револьвер, Билли продолжал возиться с барабаном.
«Ты был лучшим в моей жизни. Ты и твоя мама.