Вокруг Капитолия, по Мэриленд и налево на Третью улицу.
– Тебе нравится этот район?
– При моей зарплате очень даже нравится. Дай-ка я сама догадаюсь… Ты, наверное, живешь в Джорджтауне, правильно? В одном из тех больших федеральных особняков с комнатой для прислуги, так?
– Я никуда не переезжал. Живу там же.
Кейт удивленно уставилась на него.
– Джек, что ты делаешь со всеми своими деньгами?
– Я покупаю все, что хочу; просто желания у меня скромные. – Он посмотрел ей в глаза. – Слушай, как насчет стаканчика сливочного мороженого с карамелью?
– В этом городе такой больше не купишь, я уже пыталась.
Усмехнувшись, Джек развернулся под сердитые сигналы других водителей и помчался в обратную сторону.
– Похоже, ваша честь, вы старались не слишком усердно.
Полчаса спустя Джек свернул к стоянке перед домом Кейт. Обойдя вокруг машины, он помог ей выйти. Лодыжка распухла еще больше. От рожка сливочного мороженого почти ничего не осталось.
– Я помогу тебе подняться наверх.
– Ты и так потратил на меня уже много времени.
– Это я повредил тебе лодыжку. Помоги мне хотя бы частично искупить свою вину.
Грэм узнал этот тон даже по прошествии четырех лет. Виновато улыбнувшись, он отступил назад. Кейт стала медленно подниматься по лестнице. Джек уже садился в машину, когда она обернулась.
– Спасибо за мороженое.
Она скрылась в подъезде.
Отъезжая от дома, Грэм не увидел мужчину, стоящего в рощице у въезда на стоянку.
Выйдя из тени деревьев, Лютер посмотрел на здание.
За два дня его внешность разительно изменилась. К счастью, борода у него отрастала быстро. Волосы были коротко подстрижены, а то, что осталось, накрыла шляпа. Черные очки скрывали его проницательные глаза, а поджарое тело спряталось под мешковатым пальто.
Лютер надеялся перед отъездом еще раз увидеть дочь. Он был потрясен, увидев Джека; но, впрочем, это было к лучшему. Парень ему всегда нравился.
Он плотнее укутался в пальто. Ветер усиливался, погода стояла холоднее, чем бывает обыкновенно в Вашингтоне в это время года. Лютер посмотрел на окно квартиры дочери.
Квартира номер четырнадцать. Уитни хорошо ее знал; он даже несколько раз бывал в ней (разумеется, без ведома дочери). Для него стандартный замок во входной двери был детской игрушкой; кому-нибудь потребовалось бы больше времени, чтобы отпереть его ключом. Лютер садился в кресло в гостиной и смотрел на сотни разных предметов, каждый из которых нес в себе годы воспоминаний, иногда хороших, но по большей части разочаровавших его.
