Автор
В коридорах незаметной адептки второго плана шагали только ее собственные мысли — о том, как скрыться от преследования и вернуться к своей жизни. Она стремительно бежала по тенистым узким коридорам, пытаясь скрыться из виду, хотя сама была не прочь стать незаметной, точно тень, чтобы сбежать даже из снов....
– Нет, от этого зависит, буду ли я искать здесь и сейчас целителя и просить его помочь тебе лишь словами или еще и угрозами, – выдохнула я, решив: все, хватит самодеятельности, теперь пусть за здоровье Нидоуза борются исключительно профессионалы.
– Угрозы будут острыми и из отточенной стали? – уточнил инистый, попытавшись приподняться.
Я тут же протянула руку, помогая ему. Дир сел, и я увидела дыру на его парадном мундире, от которой во все стороны ползло кровавое пятно. Но, кажется, сам маг не придал ей большого значения.
Это было странным, и неожиданным, и… неуверенным. Будто инистый сам не понимал, зачем это делает. Будто его рука держала мою против воли хозяина.
Я боялась пошевелиться: вдруг он опомнится? Вдруг отдернет руку, как от чего-то опасного? Вдруг в его глазах снова появится та стена, за которой Дир прятал всего себя.
Но он не отпускал.
И в этой тишине, посреди криков и суеты, посреди площади, с которой в испуге хлынула толпа, были мы. Я и инистый. И все то, что только что произошло между нами.
Я потеряла счет времени, в отличие от Вильды, которая бдела. Призрачная, под прикрытием моих волос, холодком просочилась по спине и прошептала в самое ухо:
– Вы уже три минуты друг на друга таращитесь. А он, между прочим, хоть и стойкий, но все же живой.
И я опомнилась. Подорвалась. Выдернула руку и, вскочив, огляделась. Увидела, как к площади подъезжает карета лекарской помощи, и кинулась к ней, чтобы привести целителя к Диру. Тот отчего-то переменился и сейчас был мрачнее тучи.
Маг жизни же, просканировав тело Нидоуза, прямо на площади снял с Дира мундир, затем рубашку – ткань, пропитанная кровью, отлипала с хлюпающим звуком, будто не хотела отпускать. Я закусила губу, увидев, что скрывалось под ней.
Тело инистого было изрезано шрамами и ожогами – старыми, белесыми, и свежими, еще алыми. А еще странными, напоминавшими печати, рисунками. И их пересекала свежая рана: глубокая, рваная. Она прошлась по ребрам, оставив после себя темные подтеки. От одного взгляда на нее в горле встал ком.
– Держался до последнего, да? – пробормотал целитель, прикладывая к ране тряпицу, которую наскоро пропитал зельем, что достал из своего саквояжа.
Инистый даже не дрогнул.
