Черт с ней, со взбалмошной бабенкой, не хочет встречаться – не надо! Могла бы и сразу все прямо сказать, а не устраивать балаган… Дома у нее свет горит – явно ведь там сидит, специально открывать не хочет… Боится, наверное, что он за Бароновым наследством пришел…
Обнорский ошибался. Ирина Лебедева уже не боялась ничего. Она вообще не испытывала больше никаких чувств, потому что уже несколько часов была мертва. Если бы Андрей обладал способностью видеть сквозь двери и стены, то в квартире Лебедевой открылась бы ему такая картина, к которой сложно было бы подобрать эпитеты, – слишком уж жуткой она была… Посреди гостиной в старинном кресле ручной работы сидел прикрученный к спинке проволокой обнаженный женский труп. В нем лишь с большим трудом можно было узнать Ирочку Лебедеву – ту, вслед которой всегда оборачивались мужики, когда она, постукивая каблучками, шла по улице. На ее уже посиневшей коже четко выделялись следы многочисленных ожогов от сигарет и зажигалок, открытый рот с выбитыми передними зубами, казалось, зашелся в безмолвном крике, один глаз мертво глядел в стенку, а вторая глазница была пустой… Хрупкие руки Лебедевой не могли упасть с подлокотников кресла, потому что их положение фиксировали два прошедших сквозь человеческую плоть гвоздя…
Вся квартира была перевернута вверх дном – даже паркет кто-то не поленился вскрыть. Пух от вспоротых подушек колыхался на полу от слабого сквознячка… Стены во многих местах явно пытались сверлить по так называемому шахматному принципу. В спальне мятые простыни с бурыми пятнами, свисая с кровати, свидетельствовали о том, что сначала Ирину долго и жутко насиловали – на полу валялась пустая бутылка из-под «Наполеона» с засохшей кровью на горлышке. А в ванной висел на шнуре от настольной лампы труп маленькой собачки – любимого Ирочкиного абрикосового пуделька Тафика…
Но Андрей видеть сквозь стены не мог, поэтому вышел из подъезда, шваркнув дверью, выкурил сигарету, сел в свой вездеход и поехал домой.