И все потому, что порции там были огромные, а цены — аховые. Сам посуди: водка — рубль бутылка, разные там портвейны, мадера, вина лиссабонские московской фабрикации от рубля или чуть выше, шампанское в пределах двух рублей… Сам Лабазников сильно любил побезобразничать спьяну. Устроит мордобитие или разгром в трактире и только спрашивает: «Скольки?» Вынет бумажник, заплатит и вдруг ни с того ни с сего хвать бутылку шампанского — и по зеркалам. Шум, грохот, а он за живот от смеха хватается. Набежит прислуга, буфетчик..:
А он опять спокойно достает бумажник и спрашивает:
«Скольки?» Платит не торгуясь и снова бутылку — хрясь о прилавок! — Тартищев поморщился. — Форменное скотство, конечно, но деньги — великая сила!
Многое списывалось на его веселый нрав и широту души. Пока, конечно, деньги платил.
— Вы что ж, это все своими глазами видели? — удивился Алексей.
— А как же, — усмехнулся Тартищев — Я ведь околоточным начинал в свое время. Босота разная меня сильно боялась. Рука у меня тяжелая, а если еще и пинка отвешу, то надолго, скажу тебе, запоминалось. Так что, бывало, издалека заметят, и понеслось по околотку: «Турок, турок идет!» А почему «турок», до сих пор не пойму, видно, из-за усов да головы черной. Она ж у меня как осмоленная была.
— А Прошку встречали?
— Честно сказать, не помню, если б знать наперед, что понадобится, обязательно запомнил бы. — Федор Михайлович вновь взял в руки браслет, внимательно оглядел его и отложил в сторону. — Ты на всякий случай крестики эти срисуй, вдруг пригодится, хотя, на мой взгляд, эта история с кладом выеденного яйца не стоит. — Он задумчиво посмотрел в окно и неожиданно горестно вздохнул:
— Гнусное это дело, Алексей, в прошлом копаться, почему-то всякая дрянь вспоминается, словно и не было ничего хорошего. К примеру, тот же Лабазников как-то возвращается после нескольких дней запоя ночью с приятелем на лихаче. Ему отворяют ворота, а он: «Не хочу в ворота, ломай забор!» А забор сажени три высотой из ошкуренных бревен. Но сам знаешь, слово хозяина крепко, а кулак и того крепче.
Делать нечего. Затворяют ворота, ломают забор, и его степенство победоносно въезжает во двор. И никакого тебе сожаления. Если закусил удила, так надолго. Рассказывают, как-то жена стала его уговаривать в бане помыться, чтобы душу смягчить и от пьяного угара избавиться. Так он велел ей вместо бани погреб истопить."
"И она, ничего не попишешь, приказала в погребе печку поставить и спешно в баню его переделать.
