Заметив взгляд Алексея, Завадская попыталась улыбнуться, но лицо ее не слушалось, и улыбка на нем не удержалась, сползла куда-то… Провалившиеся глазницы, полный почти животного вожделения взгляд, приклеившийся к нижней губе белый кончик языка…
В этот момент она походила больше на сумасшедшую, чем на пылкую возлюбленную.
Алексей попытался расцепить ее руки и вывернуться из-под оказавшегося неожиданно сильным тела. Но она прильнула к его груди, и в следующее мгновение он понял, что женщина сидит на нем верхом совершенно обнаженная.
Ее маленькие острые груди приблизились к его лицу. И Алексей почувствовал, что вряд ли ему удастся противостоять столь мощной и страстной атаке.
Он покорно накрыл ее груди ладонями и, приподняв голову, коснулся соска языком, Завадская зашипела, изогнулась, принимая его в себя, и, ухватив Алексея за плечи, начала ритмичное движение бедрами вверх-вниз, вверх-вниз… Почти безмолвное движение, если не считать легких вскриков и стонов, которые с каждым толчком становились все громче и продолжительнее.
Она полностью захватила инициативу в свои руки, и он закрыл глаза, чтобы не видеть ее лица, не видеть этого языка, плотоядно облизывающего губы, не видеть, как она тискает собственные груди и извивается на нем, закидывая назад голову. И скачет… скачет… скачет…
О черт! Словно озарение вдруг сошло на Алексея в тот самый момент, когда Завадская, взвизгнув, забилась от наслаждения, а потом упала на него и принялась покрывать поцелуями влажное от пота мужское тело, не подозревая, что творится в его душе.
А творилось там нечто гадкое и стыдное: потому что теперь он достоверно знал, кто была та таинственная, рыжеволосая «богиня», услаждавшая Отто фон Дильмаца.
И, судя по только что пережитым ощущениям, восторги старого князя были вполне обоснованны…
Алексей застегнул ворот рубашки и покосился на Завадскую. Она лежала, прижавшись бледной щекой к подушке, и смотрела на него большими, ввалившимися и пустыми, словно высохший колодец, глазами.
Маленькая рука беспокойно теребила край одеяла. Что-то происходило в ее душе, но она не желала об этом говорить, а Алексей не желал этого знать. Он вновь обвел ее взглядом и спросил:
— Пить хочешь?
— Хочу, — встрепенулась Завадская и виновато улыбнулась. Так улыбаются женщины, прежде хорошенькие, но в какой-то момент сумевшие понять, что их чары уже не действуют на мужчин, а тело не вызывает ответного желания."
"Он молча принес из гостиной стакан воды.
