А он шепчет мне в ухо, а от самого то ли конюшней несет, то ли еще чем, но противно, спасу нет: „Серебряный, с изумрудами! Какой еще!“ Я тут и взмолился: „Отпусти, мил человек, Христом богом прошу, в глаза мы не видели никакого браслета. Ни простого, ни серебряного!“ Тут этот горилла меня немного освободил, помолчал, видно, соображал, что к чему. Потом оттолкнул и говорит: «Не оборачивайся и стой на месте, пока до пятидесяти не сосчитаешь.
И про то, что со мной встретился, не болтай! Узнаю, из-под земли достану и голову оторву!» И исчез, как привидение.
Без шума и шороха. Ну, я посчитал до пятидесяти, потом ноги в руки и деру из переулка!..
— Ты знаешь, что такое горилла? — удивился Алексей.
— Знаю, обезьяна африканская. К нам в Томск зоосад приезжал. Огромная, страсть! И силищи немереной. Ее на цепь сажали, чтобы не сбежала.
— Ты только потому сравнил напавшего на тебя человека с гориллой, что он тоже показался тебе очень сильным? — спросил Алексей.
Мозалевский пожал плечами.
— Не знаю даже, может, из-за этого.
Сорвалось с языка, непонятно почему…
— А все-таки вспомни, вероятно, было что-то такое, что заставило тебя сравнить этого человека с гориллой?
— Нет, — Мозалевский покачал головой, — не помню. С языка сорвалось… Не помню…
«Итак, что мы имеем в итоге? — Тартищев, заложив руки за спину, медленно прошелся по комнате. — Достаточно ясно представленная Мозалевским картина ограбления Дильмаца. Это — раз! Второе, удалось выяснить, что Мозалевский не косолапит при ходьбе и следы у него значительно меньше и уже следов, оставленных в Нижне-Согринском переулке.
Третье — он До жути боится высоты. И это вроде однозначно подтверждает, что Мозалевский не мог быть убийцей Казначеева, но мало что дает для расследования убийства Дильмаца. Ведь мерзавцы и впрямь могли укокошить старика еще до появления таинственного, дурно пахнущего незнакомца». Тартищев сцепил пальцы на затылке и несколько раз потянулся, разминая затекшие мышцы. Потом «посмотрел на часы. Первый час ночи…
Алексея он отправил спать, но сам все не мог успокоиться, хотя и выпил чаю с какими-то травками.
Никита настоял их на меду и уверял, что сон от них, как у младенца — ровный и безмятежный. Но, видно, так уж устроен он, что не берут его никакие травки, если дело застыло на мертвой точке.
Тартищев вышел на балкон. Посмотрел вниз на кусты, из которых час назад подняли Мозалевского, и усмехнулся. Ничего, рожу поцарапал, негодяй, но по крайней мере избежал более сурового наказания.
