— И это писал святоша Дильмац? Я всегда подозревал, что он только корчит из себя монаха. Скажи на милость, зачем мужику изводить себя гимнастикой, зимой в проруби купаться, если некуда здоровье потратить? — Он на мгновение опустил взгляд в дневник и с торжеством ткнул пальцем в одну из записей. — Если он и был монахом, то очень веселым монахом. Знаешь, хотел бы я посмотреть на эту мадам…
— В постели? — не удержался Алексей и ухмыльнулся.
— В кутузке! — рассердился Тартищев. — А ты, голубь, вместо того чтобы потешаться, лучше поищи, нет ли какого упоминания о браслете.
Вполне вероятно, что он его этой рыжей лахудре и подарил…
Алексей вновь принялся за дневник, стараясь не задерживаться взглядом на все более и более откровенных сценах и подробностях любовной вакханалии, которой предавался Дильмац накануне смерти. Его глаза искали слово braslei, и они его нашли. На последних страницах дневника Дильмац писал:
«Я все-таки решился подарить этот браслет моей богине. Его изумруды так восхитительно оттеняют белизну ее изящной руки.
Как изумительно они выглядят на фоне ее огненных волос, которые, подобно сполоху пламени, взлетают над ее головой, когда она склоняется и…»
Алексей поднял голову и с опаской посмотрел на Тартищева. Но тот сидел с закрытыми глазами и не мог прочитать по красному и несколько потному лицу своего агента, над чем склонялась таинственная «богиня» Дильмаца и каким образом доводила его до экстаза.
Здесь уже и речи не шло о браслете, поэтому Алексей с чистой совестью пропустил полстраницы: ровно столько понадобилось сноровистой дамочке, чтобы включить очередной фонтан слюней и славословий Дильмаца в собственный адрес.
Но в самом конце дневника была еще одна запись, которую Алексей прочитал вслух:"
"— «Я все-таки выполнил мое обещание. После небольшой поправки браслет приобрел еще более совершенную форму. Недостающий изумруд ювелир заменил поддельным камнем, но он сияет, как настоящий, как глаза моей дорогой Венеры. Сегодня я отослал его с приказчиком своей ненаглядной.
Дела и обстоятельства не позволяют мне вручить его лично. Я мечтаю лишь об одном — увидеть ее лицо, когда она получит мой подарок…»
Тартищев взял дневник и прошелся глазами по последней записи.
— Мне тоже очень хотелось бы увидеть лицо этой дамочки. Она небось и не подозревает, за что грохнули старика. — Он заглянул в дневник. — И лица ее он, судя по всему, так и не увидел. Смотри, — он ткнул пальцем в одну из строк, — эта запись сделана за два дня до убийства.
