– Не кокетничала, ни жеманничала, даже ни разу не посмотрела на тебя украдкой! Объясни мне тогда, какого шаргха ты решил, что мне нравишься?
– Когда-то мы могли не только обмениваться заклинаниями…
– На втором курсе? – издевательски хмыкнула я. – Мы и тогда не общались. Всего лишь сидели за одним столом в библиотеке или в столовой, иногда даже обменивались парой фраз, но не общались, Рик. И то, всё это ровно до момента, пока я не узнала, что ты на меня спорил.
Может, другая на моём месте заставила бы его извиняться за тот идиотский спор с такими же придурковатыми друзьями, которые хотели, чтобы Шалинберг уложил меня в постель, но мне искренне наплевать. Что на прошлые, что на настоящие развлечения боевика.
– Я готов тысячу раз просить за это прощения! – Рик приблизился, и мне показалось, что в его глазах и правда мелькнула какая-то иррациональная безысходность. – Был идиотом, готов признаться на всю академию!
– Слушай, – не выдержала я, отступая на шаг, но горьковатый аромат его парфюма всё равно никуда не делся, – мы были прекрасными врагами, практически классическими, поэтому брось дурацкую затею меня добиваться! – Я видела и сжатые губы, и упрямую складку на лбу, понимая, что говорю в никуда. – Ты испортишь последнее полугодие и мне, и себе! – За что мне влюблённость того, кто меня даже не слушает?! – Потерпи. Пожалуйста. Всего шесть месяцев, и через неделю после выпуска ты обо мне даже не вспомнишь!
– А если вспомню, Аурелия? – исподлобья взглянул он. – Что мне делать тогда?
– Ты – наследник Шалинбергов. Найдёшь себе девушку посимпатичнее и не будешь выходить из спальни неделю. Уверена, все твои мифические чувства сразу испарятся.
Кстати, этот способ можно попробовать и в академии. Пусть не неделю, но два выходных в полном его распоряжении. Как и количество желающих утешить «безответно влюблённого» боевика. А, если не поможет, двухнедельных зимних каникул ему точно должно хватить.
– Как у тебя всё просто, – ехидно протянул он, сверкнув глазами, и молниеносным движением прижал меня вплотную. Я даже ахнуть не успела. – А если не помогает? – его голос опустился до шёпота, и я снова застыла, парализованная чужой близостью. Будь ты проклят, Орас Присли! – Если единственная, кто мне нужна, это ты? Что мне делать тогда, а, Аурелия? – на выдохе, мешая мой страх, свою горечь и поцелуй.
Увы, наш общий.
Горячий, яростный и жадный. Такой, словно Шалинберг давно этого ждал, и готов умереть, но не отпустить.
Оглушённое паникой сознание, которое уже второй раз за эти сутки терпело форменное над собой издевательство, обрело ясность и вдруг заработало, словно по щелчку.
Раз – и Шалинберг отстранился, выругавшись, но даже так не разжал объятия. Два – и каблук опустился на его ногу.