Автор
Малыш стоял с открытым ртом, глаза налитые кровью и ладони вжимает в колени — Мишатка боялся, но его трясло от страха и волнения. Егор обнял его, успокаивая, и вместе они наблюдали за происходящим на хуторе с уверенностью, что все уже позади. Но внезапно щелкнули засовы — началось то, что могло изменить их жизнь навсегда....
– Я Мише напишу, чтобы он поспрашивал, что там с тобой будет, и помог, если можно будет.
– Не нужно, сестренка, еще Мишу укорят, что свойственника-бандита поддерживает. Что будет, то и случится. Мишутку только не забывайте, ему еще жить да жить, а я… Уже накуролесил столько, что на всю семью хватит и даже останется.
– Эй, пора ехать! Обнимитесь, и ты, Егор, садись на подводу!
Даша сунула брату узелки, обняла, поцеловала. Потом сделала шаг назад и перекрестила:
– Спаси тебя Христос от злобы людской, от неправедного суда и кары не по винам!
– Бывай, Дашутка, Мишутку поцелуй и Мише-старшему пожелай от меня удачи во всем.
Ой, зря он это сказал, и самому на душе нехорошо стало от мыслей о дочке, и Даша разревелась.
К подводе подошли возница, Иван Коноплев, из тех Коноплевых, что «Густопсовые» (наверное, его очередь в подводчики подошла), и незнакомый мужчина с кожаным саквояжем.
"До станицы доехали часа за три, благо дорога не размокла и лошадки еще не заслужили звания кляч. И вечереть начало, но еще не смеркалось. Завели Егора в станичный исполком, снова записали в бумаги, снова проверили, но ничего не забрали и отправили в станичную тюрьму. Гордого звания тюрьмы она, конечно, не заслуживала, это раньше была так называемая «холодная», поскольку основной контингент арестантов был из набузивших по пьяному делу казаков и иногородних.
