В половине девятого утра телефон Лянки бросает проклятый звонок, и мир становится жестоким местом с неумолимыми врагами. В тридцатых строках известная писательница Маргарита Южина раскрывает эту незаметную войну через глаза Ляны — отчаянной и обреченной героини, которая мечтает о мире, но мир лишь усугубляет ее неудачи....
Так что – путь открыт! Дерзай! Должность получишь, как и хотел, а Яна получит прекрасного мужчину!
– Ты думаешь, что говоришь-то? Да на фига ж мне в этой дыре какая-то должность? Ну и потом – подумай сама, ну какой из меня дантист? Я ж к медицине никакого отношения!
– Ага! То есть в нашем крупном городе ты бы как-нибудь прокатил, научился бы клыки дергать, а там…
– Лян, и еще… – вдруг разоткровенничался Данил. – Вот ты сейчас правильно сказала – Дашке я неинтересен. И знаешь – меня к ней снова потянуло! Вот прямо… сам не пойму! Она на меня не смотрит, а меня тянет! Чувствую, что ускользает, я только больше руки сжимаю – не хочу отпускать.
– Очень трогательно, – перекривилась Ляна. – Я только не совсем уяснила – на кой черт ты ко мне-то с этим своим синдромом приперся?
– Ну к тебе же у меня негаснущий костер! – хохотнул Изветов. – Нет, Лян, ну чего ты злишься-то, не пойму! Во всей этой катавасии кто больше всех пострадал? Только я сам – на одном только ресторане как погорел…
Лянка качнула головой:
– Вот ты все вроде бы говоришь верно.
– «Как могу твоей быть дамой сердца, если сердца нет в тебе, мой друг», да? – пропел Изветов песню Успенской.
– Да так… и в самом деле сущая ерунда, – усмехнулась Лянка.
– Нет, но я ж… ты ж понимаешь – куда нам с тобой, на фиг, еще и ребенок? Ты ж умненькая девочка!
– Умненькая, – согласилась Лянка. – Поэтому больше с тобой разговаривать не хочу. Уходи. Я теперь рано спать ложусь.
– Да брось ты! Времени-то еще…
– Или ты остаешься заботиться о будущей мамаше?
– Лян, ну к чему вот эти твои подколы? – передернулся Данил и прошел к выходу.
– Да брось ты, – в тон ему ответила Лянка. – Какие, к черту, отношения с таким, как ты? Мне ж серьезный мужик нужен. А ты не тянешь.
Данил не стал спорить. Ему все же хотелось легкости, бесшабашности, даже, может быть, глупой, веселой молодости, пусть призрачной, но… хоть какой-то, а тут… Быть серьезным мужиком он не хотел никак. Даже во имя любимой Лянки.
