Автор
Пораженный ужасом, молодой поэтический проповедник Остин стоял у окна тюрмерной башни над внутренним двором. Сквозь стекло он видел кровавую трагедию – сотни заключенных волокли к судьям, которые казнили их на месте преступления. Атмосфера Парижа в день свержения монархии была жуткой и наполненной ожиданием за новыми убийствами....
К тому времени, как сторожевой пес девушки вернется, их уже и след простынет.
Когда Кэм достиг яхты, стоявшей на якоре у противоположного берега, Лэнсинг протянул руки, чтобы помочь поднять Габриель на борт. Саймон ничего не сказал, увидев девушку, но взгляд его был весьма красноречивым. Кэм стиснул зубы.
– И куда же ты собираешься ее отнести? – спросил Колбурн, когда Саймон отошел на шаг от него.
– Вниз. Ей необходима помощь.
– Отдай ее мне, – голос герцога был бесстрастным, но в глазах бушевала буря.
Лэнсинг прекрасно знал, что спорить не стоит.
– Пришли ко мне Уилла с горячей водой, – сказал Кэм. – И давай убираться отсюда к черту.
Вспомнив о чем-то, Колбурн обернулся.
– Ей нельзя доверять ни при каких обстоятельствах. Все поняли?
Кэм ледяным взглядом обвел притихших членов своей команды, проверяя, не хочет ли кто-нибудь возразить. Удовлетворенный тем, что прочел на их лицах, герцог повернулся и пошел вниз.
Кэм залез в свою каюту и положил Габриель на маленькую койку.
Сейчас Габриель была совсем не похожа на шипящую дикую кошку, которая отчаянно отбивалась от него зубами и когтями. Она выглядела как дитя, беспризорный ребенок, собственность какого-то бессердечного монстра, обидевшего ее. Кэму стало тошно от жестокости, с которой он вынужден был обращаться с девушкой. Он не привык воевать с женщинами.
В дверь постучали, и ее открыл юнга. Бледный и молчаливый, Кэм взял миску с теплой водой и захлопнул дверь у мальчика перед носом. Герцог радовался, что Габриель еще не пришла в себя. Он не знал, что делать, если она снова начнет сопротивляться.
Желая скорее приступить к действиям, Кэм стал освобождать девушку от обрывков нижнего белья, стараясь не замечать ничего, кроме глубоких царапин и синяков, изуродовавших ее кожу. Колбурн отжал мягкую мочалку, намылил ее и стал аккуратно очищать каждую ссадину, бережно вымывая песок и грязь.
Габриель застонала и беспокойно пошевелилась. Она почувствовала нежные прикосновения Кэма, неясно разобрала его успокаивающие слова.
– Голиаф? – тихонько спросила она, а потом прошептала: – Мы оторвались от них?
Когда никто не ответил, ее ресницы задрожали. Она стала еще беспокойнее.
– Мы оторвались от них? – снова спросила Габриель, дыхание причиняло ей боль."
"– Да, мы оторвались от них, – ответил Кэм.
