Автор
В темном бальный зале величественного флорентийского замка сквозь толпу светских львиц таился одинокий образ. Ева чувствовала себя крошкой в гигантском ящике, из которого ей нельзя было выбраться — ни от страха перед высоким чином, ни от соблазна горячего шепота льстивых ухажеров. Английский чай, как манящий парализующий сон, словно обволакивал каждую мысль, делая их неуверенными и путанными....
Ева попробовала ризотто. Блюдо хранило великолепный вкус итальянского лета! Она даже закрыла глаза от удовольствия. А когда снова открыла, то поймала на себе взгляд Рафаэля, пронизывающий ее насквозь.
Ева покраснела. Она облизала с пальцев оливковое масло, не сводя глаз со своего собеседника. Палантин упал с плеч, обнажив выпирающие под тонким шелком соски.
Ева подняла со стола упавший лепесток розы. Он напомнил ей нежное прикосновение его рук тогда, в спальне…
Рафаэль словно прочел ее мысли.
— Кажется, синьорина Миддлмисс, вы у нас темная лошадка.
— Моя мама была певицей. Сопрано. Мы с сестрой провели все детство, переезжая за ней с концерта на концерт, спали в гримерках, а уроки готовили в оркестровой яме, когда на сцене шли репетиции.
— А твой отец? — удивленно спросил Рафаэль.
— Первый виолончелист. — Она помолчала. — Кажется.
— Ты не знала его?
Рафаэль говорил так нежно, что Ева не решилась поднять глаза. Невозможно ненавидеть человека, когда он вот так говорит с тобой.
— Нет.
Ее ответ повис в воздухе, пока тишина не поглотила его.
— Тебе повезло. Хотелось бы мне сказать то же самое.
Ева была благодарна ему за понимание. Он сразу закрыл тему, почувствовав, что ей не хочется говорить об этом.
— А как твой отец? Есть новости из больницы?
— Никаких изменений. Кажется, его сердце в плохом состоянии. Хоть я и удивлен, что оно у него вообще оказалось. Когда я рос, то думал: у отца вовсе нет сердца.
— А с мамой? С ней вы были близки?
— Да.
— О, Рафаэль… — неожиданно слетело с губ Евы.
Но, кажется, Рафаэль ничего не заметил. Отложив в сторону вилку, он откинулся на спинку стула и продолжил:
— Отец почти сразу снова женился. А я был чем-то вроде колючего шипа в его новой жизни, так что к тому времени, как родился Люка, меня уже отправили в английскую частную закрытую школу. Отсюда и отсутствие наших братских отношений.
За его словами скрывалась неподдельная боль. Ее глупое сердце немедленно прониклось состраданием.
— Так вот откуда у тебя потрясающий английский!
— Я быстро выучил язык. Пришлось. Правда, первые мои слова вряд ли можно было бы произнести за обеденным столом. Милые итальянские мальчики были чем-то новеньким в английской школе…
— О, могу поклясться, ты был очень хорошеньким в детстве! — не подумав, ляпнула Ева и тут же зарделась.
