Желудок он испортил в колонии окончательно, жрал и пил всякую гадость, там не до деликатесов, кормят плохо. Он и постарел, пожалуй, из-за этого, от недоедания и нервной жизни, никто ему двадцать четыре и не даст, а за тридцать — запросто.
Поплыл за окном серый асфальт перрона, черные литые прутья высокой привокзальной ограды, поезд все замедлял и замедлял бег и наконец остановился. Дюбель первым вышел из вагона, нетерпеливо потеснив плечом проводницу, и та, поняв, видно, с кем имеет дело, ничего не сказала ему.
Генка пересек вокзал, стоял сейчас на ступенях здания, смотрел на шумную городскую жизнь, на залитую солнцем привокзальную площадь с десятками авто, на громадную клумбу с розами, на два подкативших к самому крыльцу троллейбуса, в распахнутые двери которых тут же полезли приехавшие поездом пассажиры. Вся эта суета, яркое, цветное многолюдье, шум моторов, звонки трамваев в первое мгновение оглушили Дюбеля, и он стоял слегка растерянный — отвык от города, отвык. Потом спустился со ступенек, пошел неторопливо мимо троллейбусов, киосков «Союзпечать», сидящих на скамейках людей, летнего кафе, где что-то ели за столиками, и запах еды дразнил голодный его желудок, мучил. Генка понял, что должен съесть хотя бы какой-нибудь тощий пирожок, до дому добираться далеко, ехать на трамвае минут сорок пять, не меньше, да ждать его, собаку. Генка решительно свернул к кафе, наметанным взглядом отыскал столик, за которым сидели, уплетая сочные чебуреки, три каких-то зеленых парня, почти мальчишки, студенты по виду, сел. Взял из кучки чебуреков один, стал есть, и мальчишки молча и без протеста приняли его хамство.
— Давно освободился, земляк? — набрался один из них, постарше, смелости, заметив на руках Дюбеля наколки: крест с подписью — «Все там будем», и на другой руке — солнце за решеткой.
— Только что, — буркнул Генка. — Прямо из тюрьмы к вам за стол. Не вздумай хипиш поднимать.
— Да мы что, дядь, ешь, — пискнул другой, с бледной тонкой кожей на лице, все жилочки, казалось, у него, у этого сопляка, светились.
«Дядь!» — машинально отметил про себя Дюбель. Уже дядей стал, и не заметил как. И снова он подумал о судье Букановой: «Погоди, седая б…, погоди».
Парни торопливо ушли, а Генка, слопав подряд три чебурека, малость повеселел. Ковырялся спичкой в гнилых зубах, разглядывал привокзальную жизнь уже другими, более спокойными глазами.
И все же настроение ему снова испортили два дотошных молоденьких милиционера. У них глаз тоже был наметанным, Дюбеля они довольно быстро заметили в толпе, ожидающей трамвай десятого маршрута, подошли, откозыряли, невнятно пробормотав свои фамилии, отвели Генку в сторонку и потребовали документы.