— Сына вашего можно понять, Виктор Иванович, чего вы? — в голосе Ивана Александровича сквозило заметное удивление — он, наверное, ожидал от Русанова несколько другой, более спокойной реакции. — Ничего страшного, разумеется, не случилось; другое дело, что нужно поинтересоваться: не попал ли Сергей в милицию, не замарал ли чем-нибудь себя, а транспарант… это объяснимо и правомерно.
Они сели в мягкие глубокие кресла у широченного, дающего много света окна, в раскрытую большую форточку которого тек с улицы легкий дорожный шум. Здание управления стояло напротив такого же серого и массивного жилого дома, на балконе напротив торчала полосатая, в пижаме, фигура жильца, вышедшего покурить. Жилец этот — явно пенсионер, седовласый, пожилой — из праздного любопытства посматривал на чекистские окна, размышлял, наверное, чем это заняты два серьезных человека, сидящих у самого окна, и генерал задернул белые занавески: неприятно все же, когда смотрят тебе в затылок.
— Сергей ваш, Виктор Иванович, насколько я помню, долг свой солдатский исполнил честно? — продолжал разговор генерал.
— Да. Был ранен, лечился, — Русанов вздохнул.
Вздохнул и Иван Александрович.
— Боль эта наша общая. Да и позор общий, чего душой кривить?! И винить его за этот митинг, ругать… думаю, не стоит. Он имеет такое право: взять транспарант и выйти с ним на улицу, на площадь. Другое дело…— генерал помолчал, поискал слово, которое бы меньше задело Русанова-старшего.— Другое дело, не попал бы он в лапы нечистоплотных, озлобленных людей. Парень при всем при том молод, подвержен влиянию… Вы с ним откровенны, Виктор Иванович? Можете поговорить по душам, доверится ли он?
— Надеюсь, Иван Александрович. Но тем не менее, не уверен абсолютно. Из Афганистана он вернулся другим человеком, не тем, каким мы знали его с женой. Стал замкнутым. Если честно, то нынешние его мысли я не знаю.
— Жаль.
Генерал барабанил пальцами по подлокотнику кресла, закинув ногу на ногу, думал. Русанов смотрел на опущенное его лицо, на уже поседевшие вьющиеся волосы, на жилку, которая пульсировала на шее. Несмотря на слова сочувствия, которые сказал ему Иван Александрович, Русанов чувствовал себя виноватым перец ним, даже оскорбленным поступком Сергея. Зачем ему эти митинги, транспаранты?
— Все же не делайте из этого трагедии, Виктор Иванович. — Генерал, наверное, понимал ход мыслей Русанова. — С сыном, конечно, надо поговорить, но спокойно, нормально. Парень он взрослый, должен понять, что к чему.
Генерал поднялся, не сводя с Русанова успокаивающего, дружеского взгляда, и у того малость отлегло от сердца.
Они вернулись к столу; Иван Александрович, ответив на пару телефонных звонков, спросил Русанова о делах, о новостях с «Электрона», но ничего существенного пока не было.