Женщины с испугом отодвигались все дальше и дальше, завороженно устремив взоры на стоявшего в центре сомкнутого, угрожающего строя молодого темнолицего офицера, решительного и беспощадного. Еще одна минута, и его терпение лопнет, как туго натянутая струна, и тогда может случиться страшное, непоправимое…
Это понял прежде всех бывший фронтовик Ковальчук, человек, познавший губительную силу оружия. Он выступил на шаг из толпы и, бесстрашно встретившись с разъяренным взглядом офицера-пограничника, выкрикнул, чтобы услыхали все, чтобы даже эхо далеких ущелий повторило его слова:
— Кондрат! Невенчанный! Вот он, пособник и кат!
Толпа расступилась, и Кондрат остался один, ссутулившийся, с опущенными руками, с испуганно бегающим, трусоватым взглядом.
Галайда двинулся навстречу Дмытру, переспросил его и тогда подошел к Кондрату.
— Ты?
— Ни! Ни! — закричал Кондрат.
— А кто?
— Они. — Кондрат махнул рукой, указав на лес и горы.
— Кто они? — Галайда был неумолим.
— Они! — Кондрат боялся произнести имена: и зараз смерть и тогда смерть.
— Кто? — Галайда поднял пистолет. — Ты мэнэ чув?
— Чув, чув…
— Колы чув, поняв: со зверями я зверь. Кто?
— Скажу тихо, тихо, на ухо, скажу, пан офицер.
Галайда наклонил голову, и Кондрат, приподнявшись на носках, горячо прошептал:
— Бугай, «эсбист» Очерета.
— Где пограничник?
— Не знаю. — Кондрат затрясся. — Увезли его.
— Врешь! — Прищуренные глаза Галайды презрительно смотрели на Кондрата. — Мы найдем его, а ты помрешь, зраднык Украины.
— Покажу могилу… покажу… покажу… — Кондрат размазывал слезы по лицу, а люди, отстранившись, глядели на него страшно, как на зачумленного.
Кондрат слабыми, будто ватными ногами шагал впереди капитана. С ними шли Денисов и Магометов, Сбоку от Кондрата прыгал и ярился Ланжерон. Его вел инструктор.
Автоматчики захватили с собой щупы, обычно служившие для отыскания схронов, и саперные штыковые лопаты.
Жена Кондрата и двое детишек-семилеток, мальчишка и девчонка, еле поспевали за процессией, направлявшейся к могиле Путятина.
Галайда оставался жестко собранным и, кроме поставленной перед собой цели, старался не думать ни о чем. Свое поведение он считал правильным, оружие, взятое наизготовку, все-таки подействовало. Угрызения совести не мучили его. За превышение прав он готов был нести любую кару, но как в данной ситуации можно было поступить иначе, он не знал. «Ты ему азбуку коммунизма, он тебе нож в пузо! Нет, нет и нет!» В такт быстрому строевому шагу оттачивал свои мысли Галайда, плотно сцепив челюсти и не позволяя иссякнуть гневу.
Могилы в общепринятом понимании не было.
Кондрат постарался сгладить яму и замаскировать ее листвой, валежинами и мелкими камешками.