Апрель 1877 года, усадьба Демидовых — мирный уголок за городом, но вот уже несколько недель подряд здесь творится что-то неладное. Груня, простая служанка княжны Александры, постучала в ее покои трижды как всегда, пригнавшись перед предательским звуком и ожидая ответа: барышня обычно тихо откликается на знаки. Но сегодня она молчит. Что скрывает хозяйка?...
— Александра Ивановна, — произнёс Булыгин, останавливаясь в нескольких шагах. —Путь до Петербурга недолгий, но… будьте осторожны.
— Спасибо, Василий Степанович, — ответила я, стараясь выдержать его взгляд. — За всё.
Он кивнул, но не сказал больше ни слова. Агата, отпустив его руку, подбежала ко мне и обняла так крепко, что я едва не задохнулась.
— Сашенька, вернись, — прошептала она, и её голос дрожал от слёз. — Пожалуйста.
— Вернусь, — пообещала я, целуя её в макушку. Её лоб был горяч, и я снова почувствовала укол тревоги.
Она кивнула, но не отпустила меня, пока Груня мягко не отстранила её. Я повернулась к экипажу, чувствуя, как ноги становятся ватными. Кучер открыл дверцу, и я, бросив последний взгляд на всех, шагнула внутрь. Дверца захлопнулась, лошади тронулись, и карета покатилась по гравию.
Я прижалась к окну, глядя на них — на Груню, машущую платком; на Вениамина, стоящего с серьёзным лицом; на Василия Степановича, чья фигура казалась высеченной из камня; на Агату, маленькую и хрупкую, всё ещё цепляющуюся за его руку.
И вдруг я увидела, как она пошатнулась. Её колени подогнулись, и девочка начала падать, словно марионеточная кукла, у которой оборвали нитки.
— Остановите! Остановите! — закричала я, стуча в стенку экипажа.
Кучер натянул поводья, лошади заржали, и экипаж резко остановился. Не дожидаясь, пока он развернётся, я распахнула дверцу и, спрыгнув на землю, бросилась к Агате. Василий Степанович уже подхватил её, его лицо было белым от ужаса.
— Агата! — я упала на колени рядом, касаясь её лица. Оно было горячим, глаза закрыты, дыхание прерывистое. Кашель, слабый, но отчётливый, вырвался из её груди. — Агатушка, милая, очнись!
Василий Степанович смотрел на меня, и в его глазах был такой страх, какого я никогда не видела.
— Александра Ивановна, — произнёс он хрипло, — что с ней?
Я не ответила. Мои руки дрожали, пока я ощупывала её шею, проверяя пульс. Он был быстрым, слишком быстрым. И тут я заметила на её шее, чуть ниже уха, небольшое уплотнение.
Что это?..
Нет, не может быть. Не может быть… Нет…
Но Изольда Пална… её кашель, её бледность…
Нет. Нет.
Василий Степанович, всё ещё держа Агату, смотрел на меня, и я знала: он ждёт от меня ответа. Но я не могла дать его.
— Всё будет хорошо, — заверила я, хотя мой голос дрожал. — Я остаюсь. Никуда не уеду.
В этот момент я поняла: Балканы подождут. В.Б. подождёт. А Агата — нет. Она была моим сердцем, моей семьёй, и я не могла её оставить.
