Апрель 1877 года, усадьба Демидовых — мирный уголок за городом, но вот уже несколько недель подряд здесь творится что-то неладное. Груня, простая служанка княжны Александры, постучала в ее покои трижды как всегда, пригнавшись перед предательским звуком и ожидая ответа: барышня обычно тихо откликается на знаки. Но сегодня она молчит. Что скрывает хозяйка?...
Вспомнила ту свою жизнь, когда я была врачом, когда знала, как вернуть человека с того света. Я не знала, сработает ли это здесь, в девятнадцатом веке, без дефибриллятора, без оборудования, но я должна была попробовать. Я не могла её потерять.
Я положила Агату на спину, расправив её руки. Её тело было таким лёгким, таким хрупким, что я боялась сломать её. Я сложила ладони на её груди, чуть ниже середины, и начала надавливать. Один, два, три… Я считала, как меня учили, стараясь держать ритм. Мои руки дрожали, слёзы текли по лицу, но я не останавливалась.
— Дыши, Агата, дыши! — твердила я, надавливая сильнее. — Вернись ко мне!
Я не знала, сколько прошло времени — секунды, минуты. Мои руки болели, но я продолжала. Я наклонилась к её лицу, прижавшись губами к её губам, и вдула воздух, как делала когда-то в больнице. Её губы были холодными, и это пугало меня больше всего. Я снова начала надавливать, считая, молясь, умоляя.
— Господи, помоги! — шептала я, задыхаясь. — Пожалуйста, верни её!
И вдруг я почувствовала слабое движение.
— Агата! — закричала я, прижимая её к себе. — Милая, ты здесь! Ты жива!
Она не открыла глаза, но её грудь начала вздыматься, медленно, с трудом, но вздыматься. Я рыдала, смеясь, не в силах поверить. Она дышала. Она была жива. Я прижала её к себе, целуя её лоб, её щёки, её руки, шепча слова благодарности Богу, Парацельсу, всем, кто дал мне этот шанс.
Но я знала, что это не конец. Её состояние было слишком тяжёлым. Я уложила её обратно, проверив бубон. Он не прорвался, но, кажется, стал чуть мягче. Я не была уверена, хороший ли это знак, но цеплялась за любую надежду. Я снова дала ей пилюлю, растворив её в воде, и влила по ложечке, следя, чтобы она не подавилась. Затем сменила компресс, стараясь не думать о том, что будет дальше.
Я сидела у кровати, держа её руку, и думала.
Я вспоминала сестру Соню, её строгое лицо, её наставления, её замужество. Я думала о папеньке, о его усталых глазах, о его долгах, о его желании выдать меня за Ставрогина.
