Апрель 1877 года, усадьба Демидовых — мирный уголок за городом, но вот уже несколько недель подряд здесь творится что-то неладное. Груня, простая служанка княжны Александры, постучала в ее покои трижды как всегда, пригнавшись перед предательским звуком и ожидая ответа: барышня обычно тихо откликается на знаки. Но сегодня она молчит. Что скрывает хозяйка?...
Лаванда, что росла вдоль тропинки, наполняла воздух сладковатым ароматом, но даже её умиротворяющий запах не мог успокоить бурю, что поднималась в моей груди. Время тянулось, словно густой мёд, и каждое мгновение было наполнено предчувствием чего-то необратимого.
— Говорите, Василий Степанович, — попросила повторно, стараясь, чтобы голос мой звучал ровно, учтиво, как подобает княжне. Но внутри всё дрожало, как лист на ветру.
Что он хочет сказать? Что я сделала не так? Или, быть может, он устал от моего присутствия?.
От этой мысли сердце сжалось, и я отвела взгляд, боясь, что Булыгин прочтёт в моих глазах смятение.
Он кашлянул, словно собираясь с духом, и начал, тщательно подбирая слова, будто ступая по тонкому льду:
— Сегодня утром я получил письмо из Санкт-Петербурга, от Крестовоздвиженской общины сестёр милосердия. Надежда Алексеевна интересуется, по-прежнему ли вы намерены присоединиться к их миссии. Миссия отправляется уже на будущей неделе.
Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица.
Община. Балканы. Миссия. Эти слова, которые ещё недавно были моей мечтой, моим путём к свободе, теперь звучали отныне как приговор.
Я подняла глаза на Булыгина, пытаясь понять, что скрывается за его спокойным тоном. Хочет ли он, чтобы я уехала? Это его способ мягко указать мне на дверь? Он ведь всегда был так учтив, так сдержан, что я никогда не могла быть уверена, о чём он думает на самом деле.
— Надежда Алексеевна… — повторила я, чтобы выиграть время, чтобы унять дрожь в голосе.
Я прикусила губу, ругая себя за слабость. Но в голове уже кружились мысли, одна тревожнее другой. Зачем он говорит мне это? Почему именно сейчас? Неужели я и впрямь больше не нужна здесь?
Агата поправляется, эпидемия отступает… Может, моё пребывание в Воронино слишком затянулось? Но от этой мысли становилось так больно, так пусто, что я едва могла дышать.
Я не хочу уезжать. Не хочу оставлять Агату, Груню, этот сад… и его.
Разве могу я остаться? Что я значу для него? Всего лишь подопечная, обуза, которой он дал работу, а затем укрыл в своём имении. Сейчас я в каком-то смысле искупила свой долг перед ним, когда спасла Агату. Но разве это что-то меняет?..
