Апрель 1877 года, усадьба Демидовых — мирный уголок за городом, но вот уже несколько недель подряд здесь творится что-то неладное. Груня, простая служанка княжны Александры, постучала в ее покои трижды как всегда, пригнавшись перед предательским звуком и ожидая ответа: барышня обычно тихо откликается на знаки. Но сегодня она молчит. Что скрывает хозяйка?...
— Опять вы капризничать изволите, матушка…
— Да какая я тебе «матушка»? — я недоумённо поглядела на несчастную девушку. — Тебя, кстати, как зовут?
— Груня… — обронила она тихо.
— Груня, — повторила эхом и задумалась. — Ну, предположим. А Иван Ипатиевич — это, стало быть…?
— Папенька ваш… — Груня шмыгала носом и смотрела на меня, как на безумную.
Впрочем, кто из нас безумен, ещё предстояло разобраться.
— Ладно, Груня, — решила я наконец. — А теперь можешь мне просто объяснить, что тут происходит?
Глава 9.
Вместо хоть сколько-то вменяемого объяснения Груня принялась выть и непрерывно креститься. Я была знакома с этой девушкой всего пару минут, но уже поняла, что это её естественная реакция на любое событие.
— Господи помилуй… Господи помилуй… — умудрялась она вставить в короткие промежутки между завываниями.
— Не поминай Господа всуе, — решила я её немного приструнить, и Груня в самом деле чуть стихла.
Кажется, нужно было самой что-нибудь соображать, но любая попытка выстроить логические цепочки в голове наталкивалась на новый приступ боли.
У меня был день рождения… Мы поссорились с сестрой… Потом помирились… Потом… Потом… Книги, да… Мне подарили книги, я легла спать…
Резко замутило, и я снова чуть не потеряла равновесие. Словно мои собственные воспоминания настолько перегружали нервную систему, что она отказывалась их воспринимать. Так бывает с неприятным сном, который как бы помнишь в деталях, но как только пытаешься заново проиграть его в воображении, картинка рассыпается.
"Я поглядела на свои руки — повертела и так, и эдак… Мои руки, точно мои, но… не мои. Их как будто подменили, сделали вновь молодыми и холёными, словно они ничего в жизни тяжелее томика стихов не держали. Ни вздутых вен, ни мозолистой корки, гладкая бархатистая кожа…
Что со мной? В самом деле сплю?
Взгляд зацепился за нечто, показавшееся совсем уж вопиющим: прямо надо мной на уровне примерно трёх метров виднелось распахнутое окно, из которого высовывался наружу белым языком кусок какой-то тряпки.
Воспоминание резко померкло. Я уставилась на Груню.
— Барышня… — проронила она. — Знала ж я, что убьётесь… Знала ж, что не должно вас пущать…
— Груня, я что, выпала из окна?
Та кивнула и опять разрыдалась.
Так, это уже не смешно. Похоже, я сплю.
