Апрель 1877 года, усадьба Демидовых — мирный уголок за городом, но вот уже несколько недель подряд здесь творится что-то неладное. Груня, простая служанка княжны Александры, постучала в ее покои трижды как всегда, пригнавшись перед предательским звуком и ожидая ответа: барышня обычно тихо откликается на знаки. Но сегодня она молчит. Что скрывает хозяйка?...
Но… — Василий помедлил, — не хочу обнадёживать вас зря. Эти края суровы. Люди исчезают, следы теряются. Будьте готовы к тому, что…
— Не надо, — перебила я, чувствуя, как гнев вспыхивает в груди. — Не говорите мне, что это безнадёжно. Я не верю в это. Николаша жив, я знаю. И я найду его, с вашей помощью или без.
Он посмотрел на меня, и на миг мне показалось, что в его глазах мелькнула гордость.
— Вы очень сильная, Александра Ивановна, — сказал он. — Сильнее многих. Я не сомневаюсь в вашей решимости. И я не оставлю вас.
Его слова, простые, но твёрдые, ударили в самое сердце. Я почувствовала, как слёзы жгут глаза, и, не думая, шагнула к нему. Порывисто, почти неосознанно, прижалась губами к его щеке — коротко, но горячо. Его кожа была шершавой, пахла пылью и чем-то терпким, мужским.
Но тотчас отшатнулась, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
— Простите, — пробормотала я, опуская глаза. — Это было… неправильно. Не знаю, что на меня нашло.
Булыгин замер, а я боялась поднять взгляд, ожидая упрёка или холодной насмешки.
— Ничего, Александра Ивановна, — сказал он. — Бывает, что сердце говорит громче разума.
Я всё же посмотрела на него. Василий Степанович улыбался, искренне.
— Если бы вы были замужем, — сказал он вдруг, — мне было бы куда спокойнее за вас.
Я нахмурилась, чувствуя, как сердце сжимается.
— Замужем? — переспросила я, и в голосе моём мелькнула горечь. — Вы о Ставрогине? Да я скорее умру, чем выйду за него! Да и не мыслю я ни о каком замужестве, Василий Степанович, покуда не найду Николашу.
Булыгин покачал головой, в его взгляде мелькнула тень раздражения.
— Я не о Ставрогине. А в общем. О вашей жизни.
Я замерла, не зная, что ответить. Его слова повисли в воздухе, и я чувствовала, как между нами что-то меняется — медленно, но неизбежно.
— Давайте оставим эти пустяки, — ответила наконец, отводя взгляд.
Он кивнул, принимая смену темы, и мы пошли дальше вдоль реки, обсуждая, кого он может расспросить, какие кишлаки проверить.
Прошла неделя. Василий Степанович сдержал слово — каждый день приходил в общинный дом, приносил вести, говорил с Павлом Григорьевичем, расспрашивал местных. Я видела, как он старается, и это грело сердце, хотя следы Николаши всё ещё ускользали.
