Командир готовит обрушивающийся удар — перевод на другую базу и отставание из лоусонских кошмаров. Я нежно беру чашку с горячим напитком, глядя на Джареда, который играет фортепьяно надрывными мелодиями — его душевные муки и беспокойство танцуют по клавишам. В этом месте атмосфера накалена напряжением и слегка загадочна, как играющий вдвоём дирижер и пианист....
— Благодарю, сейчас я закончу с Варди и займусь картами.
Я села за стол, надела гогглы и осторожно взяла в руки кристалл с печатью Амира. Сейчас мне нужно было сделать слепок личной магической росписи своего наставника. А затем собрать выключенного Хранителя и активировать перезагрузку системы.
— Вам нужна моя помощь? — уточнил Джаред. — Или я могу спуститься к Воргаху и узнать, как прошёл допрос пойманного «почтальона»?
— Можете спуститься в допросную, — ответила я, не отвлекаясь от работы.
Интересно, смог ли мистер Воргах выбить из пойманного оборотня хоть что-нибудь интересное?
Зная, что дон Герра набирает в семью только тех, кто не раскалывается даже во время страшных пыток, я не особо верила в успех этого допроса. Ведь Джек Воргах явно не мог применять для допроса подозреваемого более зверские методы, чем мафия.
— Я скоро вернусь, — сказал Джаред, выскальзывая из кабинета.
— Хорошо!
Мой кристалл засветился серебристым цветом, сообщая, что информация успешно скопирована, а я занялась сбором Варди.
Что ж, осталось узнать, где сейчас Амир и придумать, как с ним встретиться. А сделать это будет очень сложно. Ведь мой приёмный отец думает, что я погибла при взрыве в лаборатории три года назад.
Три года…
Я с силой сжала кулаки, вгоняя ногти в ладони, надеясь, что боль поможет отвлечься от воспоминаний. Но застарелые раны всё равно вскрылись и принялись кровоточить, разъедая душу и калёным железом выжигая на сердце новые шрамы.
Три года я запрещала себе думать о семье. Боялась, что сорвусь и отправлю им весточку или приеду бродить по Орленду, надеясь «случайно» встретиться, увидеть хотя бы издали, услышать родной голос…
От боли, тоски и одиночества мне хотелось выть раненым зверем, но я знала, что Джаспер Дудль был прав — один мой визит, одно письмо и семья окажется под ударом. Хотя первое время я порывалась передать им весточку через самого Дудля. Одно письмо, одна строчка, способная изменить всё: «жива, люблю вас, не ищите».
Но слишком велик был риск. Многие не поверили в мою смерть, поэтому за моей семьёй и всеми, с кем я раньше близко общалась, установили слежку.
И если в умении Амира хранить тайны я не сомневалась, Лючия врать никогда не умела. Нет, она бы никому ничего не сказала. Вот только по её поведению стало бы ясно, что их единственная, хоть и приемная дочь, выжила.
А этого нельзя было допустить.
