Я заказал жаренного на вертеле поросёнка, уху из стерляди, расстегаев, вина. Ели не спеша, зная, что впереди полдня заслуженного отдыха. Когда первый голод был утолён, бойцы дружно уставились на меня.
– Расскажи, что ты там учудил, и как из города вырвались?
– Как-как. Башню порохом взорвал, вот и всё.
– Атаман, ты силён, мы бы не смогли.
– Поэтому я – атаман, а вы – простые бойцы. Кушайте, парни, завтра в дорогу.
Поросёнка обглодали до костей, похлебали с удовольствием замечательной ушицы, заедая расстегаями. После такого обеда и вино-то не брало, так, раскраснелись только.
Поднявшись наверх, дружно завалились спать: кто его знает, когда снова удастся поспать в тепле и поесть горяченького?
Утром все проснулись бодрыми; всё бы ничего, да седалище болело. Сколько же можно мучиться? А впереди ещё долгая дорога. Я аж зубами заскрипел. Вот приеду в Москву – не сяду больше на коня.
День шёл за днём; мы проехали Великие Луки, Нелидово, Оленино, Ржев, вот уже и Волок Ламский. Ура, Москва рядом.
В город въезжали уже вечером, торопились, чтобы не закрылись перед носом городские ворота.
Сразу же направились в Кремль. Дьячок вызвал Адашева, я вернул ему его письмо и указал на Ивана – узнаёшь? Отёк на лице спал, но всё лицо было покрыто жёлтыми, зелёными пятнами синяков.
– Это за что же вы его так?
– Да ведь это Иван, адресат полоцкий.
– Извини, Ваня, не признал сразу. Что случилось?
Ну, пусть беседуют, у них разговор долгий, а может быть, и тайный, мне чужие секреты ни к чему.
У ворот Кремля меня ждали мои бойцы.
– Всё, парни, расходимся по домам; отсыпайтесь, отъедайтесь. Ежели денег отсыплют – позову.
С радостью встретила меня Дарья, всё-таки двадцать дней не было. Вкусно накормила, мы натопили баню и совместно вымылись. Ну, а когда я впервые за двадцать дней раздетым лёг в чистую постель – это что-то. В дороге, на постоялых дворах, спали, не раздеваясь. С другой стороны – едем по делу, раздеваться опасно, вдруг случится, что уезжать надо мгновенно, или нападение какое?
Впрочем, на постоялых дворах все спали, не раздеваясь, сбросив только тулуп и сапоги. И вообще, как я заметил, мужчины здесь взрослели рано, семнадцатилетний подросток уже мог быть подготовленным воином, мог жениться.
К жизни относились всерьёз, всё делали основательно, как теперь говорят – на века, не осрамиться чтоб. А к смерти своей, в бою ли, в походе, относились удивительно просто.
