Что до его путей, то и они были незамысловаты: вели в стоявшую за мастерской баню для командного состава.
Появлялся Панов обычно по субботам со своей гэпэушной сменой, иногда приходил среди недели. Сначала я думал, что там этот тип встречается с дамами, но выяснилось, что такие встречи он предпочитал устраивать на дому. Панов ходил в баню так часто единственно потому, что любил попариться. Ценил телесные наслаждения и в широком смысле, но париться было для него едва ли не главным. Наше пересечение в пространстве (устроилось же так!) показалось мне неслучайным. Оно окончательно убедило меня в том, что Панова я все-таки прикончу – как и наметил.
Мне ведь даже бегать за ним не требовалось: он сам ходил мимо меня, я его в тусклом окне мастерской видел. Однажды я взял ведро с тряпкой и помыл окно. Все смеялись – мол, зачем? Не могу (я сказал) выносить грязи на стеклах. Это еще домашняя привычка. Ну, если домашняя (всё равно смеялись), тогда другое дело. Зато я хорошо стал видеть Панова – идущего туда и обратно. Обратно он иногда шел один, из чего можно было заключить, что в парилке в таких случаях он был последним.
Однажды после его усталого (опущенная голова, палец в носу) движения мимо окна я через черный ход выскользнул из мастерской и, не выходя на дорогу, пробрался к бане. В окне предбанника света не было. Дверь в баню была закрыта на ключ. Его я вскоре обнаружил под деревянной решеткой у двери, но оставил на месте. Главное я узнал: Панов оставался в бане и после того, как по лагерному распорядку она должна была закрыться, а персонал – уйти. Ему оставляли ключ, и он закрывал баню самостоятельно.
Я уже мог уходить, но еще раз поднял деревянную решетку. Сбита она была грубо, с большими щелями между рейками. Из-за брючины я вытащил полотно ножовки по металлу. С одной стороны оно было заточено, с другой замотано грубой тканью. Я вложил полотно в щель между досками, и оно легло хорошо. Я нажал на его ребро двумя пальцами. Оно совершенно утонуло в щели – если не считать маленького кончика, за который его можно было вытянуть. Но, не зная о нем, его нельзя было заметить. А знал о нем только я. И эта тайна облегчала мне жизнь.
Мне позвонили из администрации президента. Сообщили в торжественных словах, что Иннокентий и я приглашены в Москву для получения орденов.
Если для кого эксперимент и был смелым, то для Иннокентия. Я назвал его.
– Нет, – возразил я неожиданно горячо. – Нет, нет и нет.
Он был самым настоящим субъектом – если уж они ценят такие слова.
