– Может быть, она не осознала, что я – это я, в девяносто три года возможно ведь и такое?
– Память к ней действительно приходит лишь временами… – Гейгер опять переходит на бормотание. – Но про вас всё она, по-моему, осознала.
Тем более не понимаю. Что это – стеснение? Но стесняться можно через двадцать лет, ну – через тридцать, но не через шестьдесят с лишком. Такая встреча почти посмертна, тут уж всё равно, как выглядишь. Да и то, вообще, женщина ты или мужчина, в таком возрасте, мне кажется, большого значения не имеет. А вот поди ж ты – Анастасии так не кажется.
Я знаю, что она где-то рядом, но не могу ее увидеть. И как мне с этим жить? Сколько ждать? Я даже не могу ничем заняться, чтобы отвлечься от мыслей о ней. Раньше я много читал, смотрел телевизор – изучал, так сказать, новую действительность. А сейчас лишь об Анастасии и думаю, причем не только вспоминаю – пытаюсь представить, какая она сейчас. Пытаюсь – и боюсь. Мне не за себя страшно – за Анастасию, я боюсь ее страха испугать меня.
Помню, как она сказала, что хочет никогда не умирать, – и не умерла пока. Она и стареть не хотела – может быть, и не постарела? Сомнительно… Я нарочно у Гейгера ничего о ее внешности не спрашиваю. Какая она сейчас – лысая, беззубая? Лысая не обязательно, а вот беззубая наверняка.
Волосы у нее были мягкие, как… шелк. Не хотел писать про шелк – уж как-то это в ход пошло, так все пишут. Но ведь действительно – как шелк. Как ее шелковая ночная рубашка, которой я иногда касался во время наших поздних бесед. У шелка такое свойство – спадать. Может быть, даже – ниспадать. У меня волосы жестче, они могут виться, сбиваться в вихры, топорщиться, а вот ниспадать – не могут. Потому что не шелк. Я зарывался лицом в волосы Анастасии и спрашивал шепотом – откуда у них это свойство? Какова природа этого пшеничного потока – тихого, свежего, растекающегося по плечам? Спрашивал: это принадлежит мне, является теперь и моим свойством? Конечно, отвечала она, как же иначе, ведь свойства каждого из нас становятся общими. Я подставлял под этот поток ладонь и подносил его к своим волосам. А можно подумать, спрашивал, что это мои волосы? Только так, отвечала, и можно подумать.
В 87-й больнице лежит. Где она, интересно, эта больница?
Сегодня Гейгер рассказывал мне о том, как сложилась ее жизнь. Я его не просил об этом – знал, что вряд ли меня эти сведения порадуют, – но и перебивать не стал.
