На шее стетоскоп – кого он, интересно, слушает в своем кабинете?
– Я главный врач этой больницы, – сказал он и коснулся таблички на халате: “Главный врач”.
От него пахло кофе, так что понятно было, от чего его оторвали. И папиросой пахло. Спешно, надо думать, растаптывал ее в пепельнице, когда ему снизу позвонили. А почему, спрашивается, звонили? Отчего в отдельную палату перевели? Истолковали закрытые мои глаза как выражение ужаса, как полное неприятие бытовых условий больницы?
– Даже в наших непростых условиях мы решили предоставить Ворониной отдельную палату. Решение было естественным, если учесть…
Обращался он в основном ко мне и лишь изредка к Насте. Я кивал, но не слушал, завороженный ритмом пролетавших мимо нас дверей. Одна из дверей открылась, и мы увидели Анастасию. На какой-то технически совершенной кровати, не кровати даже – самоходной установке со множеством ручек, кнопок и колес. В белоснежном белье. В центре палаты.
Это было странное зрелище. Когда Анастасия лежала в переполненной вонючей палате, она была частью обычной жизни. Плыла, так сказать, в потоке повседневности – скорбном, но естественном. Теперь она уже не была частью общего. Была противопоставлена общему, как всякая вынутая из жизни вещь. Памятник в центре площади, гроб посреди храма. И области телесных отправлений Анастасия была уже тоже чужда. Когда Настя достала свежие полотенца, ей сказали, что бабушку больше не нужно мыть, они, мол, сами помоют.
Проснулся – солнечно. Открыл окно – теплынь. Около одиннадцати позвонила Настя и предложила через час встретиться у метро “Спортивная”. Это метро, оказывается, рядом с моим домом, возле Князь-Владимирской часовни. Когда я вышел, Настя там уже стояла. С серой холщовой сумкой, через сумку переброшена кофточка. Плечи открыты. Волосы распущены – как у Анастасии, когда без малого век назад она посреди ночи выходила в кухню. Я (джентльмен) взял у Насти сумку, на ее плече осталась розовая полоска. Вокруг полоски едва различимы пятнышки веснушек. Может быть, и у Анастасии были такие – я ее плеч не видел. Хотя нет, видел – позавчера.
Мы вошли в метро, и Настя купила жетоны.
– Никогда еще не ездил в метро…
– Вы не много потеряли.
Мы спустились по бегущей лестнице, сели в подземный поезд, вышли из него, пересели в другой поезд, и всё – впервые. Кажется, я действительно не много потерял. Особенно раздражает то, что повсюду работают динамики – реклама. От плакатов можно отвернуться, а от звука куда уйти? Я зажал уши – Настя смеялась.
