Что это было – то, что охватило ее тогда? Любовь? Или одна лишь потребность защиты, одна лишь тяга к его незыблемости? Теперь Ксения этого не понимала. Да и тогда не понимала, наверное.
Теперь она стояла на мостовой рядом с домом, который стал им случайным пристанищем, и мелкий дождик покрывал холодной пылью ее лицо, закинутое вверх. Ксения нашла взглядом окно их с Игнатом комнаты, перекрестилась и быстро пошла по улице прочь.
Все-таки она отчасти кривила душою, думая, что уходит в никуда. Какие-то мысли о будущем жизнеустройстве у нее, конечно, были. Единственным местом, которое представлялось ей возможным пристанищем, был монастырь.
Все связанное с церковью было для Ксении так привычно, с детства еще привычно, что это и не могло быть иначе. Конечно, именно в монастырь она должна была отправиться, уйдя от мужа. Правда, их почти не осталось, монастырей: теперь, к тридцать восьмому году, советская власть извела их почти под корень. Но Пюхтицкий женский монастырь все же существовал, Ксения знала об этом от батюшки, что служил в церкви у Преображенской заставы. Совсем недавно, когда она говела на Страстной неделе, отец Сергий еще раз подтвердил ей: да, не попустил Господь, чтобы закрыли Пюхтицкий монастырь, недавно получил он письмо от матушки настоятельницы, которая приходится ему двоюродной сестрою."
"До площади трех вокзалов Ксения шла пешком: ей хотелось проститься с Москвой.
Она приехала сюда почти ребенком – бабушка успела забрать ее из Рязани до того, как отца расстреляли в его приходе, – и с тех пор жила здесь безвыездно. И вся ее юность, все счастье, что в этой юности было, связалось с Москвою. И разве теперь, когда она прощалась с этим городом навсегда, не было у нее права просто пройти медленно по его улицам?
Даже шума этих улиц, привычного московского шума, Ксения теперь не слыхала. И опомнилась лишь на Ярославском вокзале – он оглушил ее грубым гулом неисчислимой людской толпы.
Ксения растерянно огляделась.
«Господи, и куда теперь? – подумала она. – Билеты взять… Но дают ли их нынче просто так? Может, требуют какое-нибудь предписание, разрешение на отъезд? Или, наоборот, на приезд в место назначения?»
Она вдруг поняла, что до сих пор, несмотря на частые Игнатовы отъезды из дому по его инженерным делам, ей не приходилось заниматься устройством быта самостоятельно. То есть простые домашние дела она, конечно, исполняла: убрать, постирать, купить провизию на оставленные им деньги… Но все соприкосновения с внешним миром доставались ему, и это происходило так естественно, что Ксения этого даже не замечала.
«Иждивенка! – ненавидя себя, подумала она. – И очень правильное слово, как раз для тебя. Ишь, оскорблялась еще, что советская власть тебе его присвоила.