Автор
– В комнате царит атмосфера напряженного ожидания: каждый шорох подстакарней заставляет вздрогнуть. Пятерка лежит на ровной поверхности, ее легкий металлический серебристый блеск отражается от улыбающихся глаз всех присутствующих. Это — не просто игла, это произведение искусства, где каждая деталь имеет значение....
– И впервые у тебя получилось полностью хорошо. Я много раз говорил тебе: чтобы быть на настоящем уровне, фарфор должен являться модным. А тебе для этого не хватало артистизма. Ты была слишком серьезная, Варвара, – улыбнулся он.
– Была, а теперь перестала? – Варя улыбнулась в ответ.
– Наверное, с тобой что-нибудь произошло. Что-нибудь приятное. Ну, к делу! – Герберт хлопнул в ладоши. – Сегодня важные минуты, нельзя их терять.
Варя пошла вслед за Гербертом в цех отливки. У нее сердце всегда замирало, когда она видела, как жидкий фарфор, то есть и не фарфор еще, а каолиновая масса, которая, возможно, станет фарфором, заливается в гипсовые формы.
Она могла представить их с закрытыми глазами. Она знала каждую линию этих фигурок, она сама придумала каждую эту линию и сама следила за изготовлением гипсовых форм, в которых они должны были наконец воплотиться.
И как же при этом не замирать сердцу?
Но сердце ее молчало.
«Из-за этой тошноты дурацкой, – сердясь на себя, подумала она. – Отравилась, что ли? Вечно у меня все некстати!»
И тут она вспомнила, что сегодня ранним утром эта непонятно откуда взявшаяся тошнота казалась ей вот именно признаком того, что она волнуется из-за предстоящей отливки. Выходит, тогда она ошибалась? Или ошибается сейчас?
Варя вышла из мастерской, когда город уже погружался в сумерки.
Варя шла вдоль берега и не чувствовала ничего, кроме усталости. Ни радости от того, что ее «Арабески» получились именно такими, какими она их задумала. Ни удовлетворения от того, что они вообще получились, что ей доверили наконец сделать что-то самостоятельное.
«Это из-за тошноты, – снова подумала она. – Из-за дурацкой тошноты. А она… Она просто так.
И тут ужас, который она до сих пор гнала от себя, то есть и не гнала даже, а просто не хотела сознавать, – ужас этот накрыл ее с головою.
«Я же здорова, – холодно, жестко сказала она себе. – Я совершенно здорова, все мои женские дела всегда происходили в срок и вовремя. А теперь ничего нет уже второй месяц. И значить это может только одно: что Олег тогда как в воду глядел с подлыми своими рассуждениями о ребенке».
