Весна приходит, но мир покрыт тонким слоем мокрой зелени. Открыв читальный уголок, вы уже ощутите легкий запах весеннего цветка и осветлённую атмосферу душевного раскованности — как в интервью Бродского, где радость жизни не просто отвечает на вопросы, но заставляет задуматься над простотами. Книга "Бабий ветер" подобно этому мелкому удовольствию — всегда доступна и вызывает к себе постоянное желание соприкоснуться с жизнью через глаза её героев, слово и мысль....
Ты песни знаешь?
Она оживляется, беспокойно ворочается в кресле.
– Постой, ты ногу-то не крути… Ты, Геня, вообще-то поёшь? Пела когда-нибудь?
– Спрашиваешь! Я столько песен знаю, сколько тебе за всю жизнь не выучить. На зоне такие голоса были, такие таланты… душу рвали!.. Бывало…
– Ну, давай, спой! – перебиваю я ее.
– Шо, прямо сейчас? – Она смотрит на меня недоверчиво. – Ты будешь слушать?
– И с каким удовольствием!
– Нет, правда… Ты не смеешься, Ляля? У меня когда-то… ох… я ведь очень петь любила. Я с цыганами как взметнусь первым голосом! У них же у всех голоса низкие, матерые.
Она умолкает, прокашливается, мычит легонько в нос, меняя высоту звука… Снова прокашливается, сплевывает в бумажный платочек и наконец затягивает неожиданно тонким жалостливым голоском:
Ты врезал дубаря,Ты сквозанул с концамиТуда, где никому не надо ксив…В одну хавиру вместе с фраерами,У Господа прощенья закосив.
Стоим на цырлах, без вина косые,Но, как ни жмисьИ как ни шестери,На кичу попадешь,На сухари,И негде на права качать в России…Я смотрю на нее и глаз не могу оторвать: продольные морщины удлиняют лицо, придают ему выражение какой-то судьбинной трагической покорности.
А ты кимаришь,Ты теперь в законе.Разбейте понт,Идет последний шмон.Бочата сдрючим,Но никто не тронетНа рыжей паутине чертогон.Геня умолкает и подозрительно, даже взыскательно смотрит из-под нависших век: какое произвела впечатление. Я тоже молчу. Честно говоря, не ожидала такого искреннего и безыскусного исполнения. Я прокашливаюсь, склоняюсь ниже над ногой и говорю:"
"– Песня хорошая.
Она фыркает:
– Не смеши меня, Ляля. Это золотая цепочка.
– Угу. А чертогон?
– Ну, ты даешь! Ты хоть что-то в своей жизни знаешь? Чертогон – это крестик.
– Не может быть! – восклицаю я, пораженная. – Черто-гон? Крестик?!
– Дикая ты женщина, Ляля… – вздыхает она. И, вспомнив что-то, оживляется: – А еще… знаешь, кто дуба дал? Ефим-Виагра… Который боялся на унитазе помереть.
