Может быть…
Одна из свечей, коптя и вычерчивая в воздухе замысловатый, витой след, уже догорала. Лицо Слащева словно уходило в тень. Светились только огромные глаза.
– Я вас отпускаю вместе с женой, – сказал Павел, вставая.
Слащев тут же поднялся, сохраняя воинскую выправку.
– В знак уважения к вашему поступку и к вашей любви. Если хотите услышать громкие слова.
– А условия? Что вы потребуете от меня?
– Ничего. Пойдемте, я провожу вас к воротам, а потом выведу вашу жену. Я не хочу, чтобы вас видели беженцы – там много всякого люда внизу… Ну что вы застыли на месте, генерал? И накиньте свой башлык на голову.
Наконец Слащев сделал шаг к двери. Павел провел его по темной лестнице, мимо Греца, который посторонился, пропуская их, но пошел следом, словно в ожидании приказаний.
– Вы останьтесь, Грец, – сказал Кольцов.
Он отвел Слащева к воротам, где наказал караулу охранять гостя, а затем вернулся в общежитие, в полуосвещенное помещение церкви, где на узлах, среди баб, придремала «пленница».
Павел разбудил ее, взяв за руку. Кисть у нее была горячей.
По дороге тихо сказал:
– Прошу вас ничем не выдавать своего удивления и всяких прочих чувств. У ворот вас встретит человек. Вы уйдете с ним. Молча. Потом все выясните… Вы поняли меня?
Он убедился, что она уже сбросила с себя оцепенение сна.
– Повторяю, – вновь напомнил он, – никаких проявлений чувств. Этим вы можете погубить не только себя, но и других.
Она кивнула головой.
Кольцов, пройдя брусчатую площадь, подвел ее к воротам, где среди теней маячила фигура человека в плаще, с остроконечным башлыком на голове.
– Вот этот человек отведет вас, – сказал он жене Слащева и указал на башлык. – Все. Уходите немедленно.
Он проследил за тем, как две тени растаяли на дороге, где росшие по обеим сторонам деревья образовывали густую тень. Мягкий песчаный большак заглушил звук шагов. Слышно было лишь нежное треньканье древесных лягушек. Поднимался туман, постепенно своей низкой еще, стелющейся пеленой закрывая звезды.
На мгновение ему показалось, а может, лишь почудилось, что где-то вдалеке простучали, удаляясь, торопливые лошадиные копыта. И снова все стихло.
Кольцову стало зябко. Он знал, что сомнения – правильно ли он поступил? – теперь будут долго, может быть, всегда мучить его.
Судя по тому, что Грец как-то, не задумываясь, легко оставил его и затем не явился с вопросами, в голове у особиста созрел план.
