Хелен Ковес Бальмануг шли по академическому двору с тяжелой сумкой из обычной ткани, не зная ни одного рубля. Внешне она выглядела так, словно еще недавно жила в бедности, но теперь, благодаря своему успеху, стала студенткой ректора.
К тому же попаданка Елена очень многого не знала о новом для нее мире, память Хелен работала с перебоями, особенно первое время, а о многих вещах из жизни простых людей так вообще сама бывшая баронесса не знала. Приходилось постоянно выкручиваться и подстраиваться к ситуациям.
Кстати, немного выручало ""биологическое наследство"" – или ""порода""? – девушки. Изящную, с прямой осанкой и горделиво приподнятым подбородком, именно так теперь Хелен встречала каждый новый день и проблему, окружающий народ воспринимал именно как эйру.
Думала Елена и о своем положении. Что случилось с ней в родном мире? Осталось ли там ее тело в живых? Может, просто в коме лежит, подключенное к приборам жизнеобеспечения? А, может, туда вместо нее перенеслась душа этого тела? Елена не знала.
""Лишь бы ту меня там в психушку не упекли!"" – переживала девушка.
Тревожилась она и о жизни в новом мире. Как жить, что делать? Пока она не представляла, как можно вернуться домой, и есть ли вообще подобный шанс – хоть один на миллион? Пусть один на сто миллионов, но если есть, то она будет его искать.
Пока Елена в теле Хелен доехала до Вирстерона, многое обдумала не только о своей, потерянной прошлой жизни, но также, собирая по крупинкам информацию из памяти тела или разговоров окружающих, поняла, что положение у нее довольно бедственное. А раз положение безвыходное, то только решительные, даже кардинальные шаги – да хоть прыжок вверх, если понадобится – могут что-то решить.
"Ее серебрушек на жизнь в среднем по размерам городе Осебрутажана, таком как Вирстерон, надолго не хватит. И на работу ее не возьмут. Потому что выглядит Хелен как настоящая эйра, коей и осталась по праву рождения, даже несмотря на потерю титула семьей.
Чтобы пойти в знатную семью гувернанткой или компаньонкой – у нее, Хелен, нет ни рекомендаций, ни теперь уже достойной одежды. Да и семейное имя свое – «опозоренное» – назвать не посмела бы.
