— Приезжай, обхохочешься! И, нажав кнопку «END», набрал номер Магомедова.
Сильно пахло гарью, смрадно и тяжело разило свежей кровью, и витал над всем этим слабый, но явственно ощутимый запашок безысходности.
Виктор Михеевич Рулев уже час сидел на перевернутой, треснувшей ванне. Сначала, с изумлением оглядывая картину разгрома, царившую в его подземном убежище, он еще пытался найти какое-то объяснение происшедшему. Но маленькие белые Надины кроссовки, лежащие около одного из обугленных трупов, превратили мозги майора в желе. Он плакал, раскачиваясь из стороны в сторону, прижимая к груди дочкину обувку, и шептал, размазывая слёзы по грязным от копоти щекам:
— Зачем, Боров? Зачем? Я же согласился…
Постепенно майор успокоился, судорожно сплетенные в тугой комок нервы расслабились, и, хотя сознание все время пробуксовывало и соскальзывало на белые кроссовочки с отклеившейся подметкой, он снова обрел способность соображать.
Хмура был бандитом. И следовал он своей бандитской, извращенной, но действенной логике. Зачем меняться, если можно взять все? Взять все и убрать всех: Грома, потому что он смертельно опасен, Ольгу, потому что она сестра того, кто смертельно опасен, а заодно и чурбана этого непонятного, проблемного. Нет человека — нет проблемы. И его, Рулева, хотел убрать Хмура. Послать, к примеру, старому поганому пердуну, менту, дочкины окровавленные кроссовочки… и всё.
«ЦУГЦВАНГ… ЦУГЦВАНГ…» — звенело и гудело в голове майора. Сильно сжав виски руками, Виктор Михеевич вспомнил, что так называется положение в шахматной партии, когда каждый из имеющихся в распоряжении игроков ход ферзя ведет к неизбежному мату.
Хмура учел все, кроме одного: загнанный в угол, доведенный до отчаяния король мог сыграть не по правилам. Прыгнуть через несколько клеток сразу, вырваться из смертельного кольца и атаковать, атаковать…
— Зря ты это, Андрей Николаевич… ох, зря, — процедил сквозь зубы майор.
Был вечер и снег. Снег падал и падал, укрывая гнойные язвы города, тихо баюкая его боль. Скрип, скрип — пел под ногами.
Давно, тысячу лет назад, когда Гром был молод, он писал стихи. Потом перестал. Приблизительно тогда же, когда перестал чувствовать запах первых одуванчиков по весне.
Стоя на заснеженной обочине, Гром поднял вверх руку с зажатым в ней стольником.
Редкие машины, слепо таращась фарами сквозь снежную пелену, медленно ползли по давно не чищенному шоссе.
