Автор
Даниэла изо всех сил пытается найти вдохновение для новой коллекции в условиях постоянных съемок и хамства журналистов. Ее помощница и охранник бьются за неё, но сегодня они просто выиграть не могут. Вспышки камер как мухи жужжат вокруг, отвлекая взгляды и мешающие сосредоточиться на работе....
У меня «однушка», но комната большая и я давно «разделил» ее на условные сектора. Кровать – целая взлетно-посадочная полоса, удобная и новая. Потому что выспаться удается редко, но если уж получается – могу дрыхнуть до обеда. Специально для этого и жалюзи, чтобы закрыться от мира наглухо и устроить себе ночь длиною в двадцать четыре часа.
Пока Даниэла заканчивает с ужином, вытягиваю кофейный столик поближе к дивану, достаю салфетки и врубаю музыку. В музыке я консерватор: люблю отечественный рок, блюю от рэпа и попсы.
Даниэла приходит следом, неся в руках две полные тарелки. Запах от них такой, что у меня почти натурально текут слюнки. Не могу удержаться и, несмотря на осуждающий взгляд Принцессы, ворую поджаренный на гриле баклажан. Язык обдает сладко-горьким вкусом, и приходится часто дышать открытым ртом, чтобы остудить проклятый овощ.
— Вот почему нельзя торопиться, - говорит Даниэла.
Я прикусываю язык, чтобы не брякнуть, что и так стоически воздерживаюсь от нее весь вечер, поэтому заслужил право оторваться хотя бы на еде. И еще раз думаю о том, что в шортах все мои мысли просто потрохами наружу.
— Чем ты занимаешься? – спрашивает Принцесса, когда мы садимся друг напротив друга – она на диван, я – в кресло – и принимаемся за ужин.
— Много чем. Сейчас работаю в автомастерской у дяди.
Бля, как же херово это звучит.
— Мой отец любил сам ремонтировать машину, - улыбаясь своим воспоминаниям, говорит Даниэла. – У нас была старенькая «волга». Огромная, неповоротливая и очень шумная.
— Любил? – переспрашиваю я, задерживая у рта вилку с куском стейка.
— Мои родители умерли. Сначала мама, потом папа. Уже давно, так что не извиняйся.
"Может быть и давно, но ей до сих пор больно: уголки губ опадают, хоть Принцесса старается поддержать улыбку. Не хочет обременять меня неловкостью.
— Мои тоже, - говорю, кажется, совсем невпопад. – Разбились на машине.
Я нарочно умалчиваю о том, что тогда мне было четырнадцать, я сидел на заднем сиденье и только чудом остался жив. И несколько часов, которые спасатели разрезали сплющенную почти в блин машину, был внутри вместе с трупами своих родителей.
