Рассвет над Тырну-Фошей покрылся золотистыми тенями, когда подразделение Ненашева выстроилось в ущелье. Темное небо застилало мрачный туман, скрывая деревню Пештера. Лес вокруг медленно опускался вглубь, словно шепча тайные откровения под привычным покровом чистоты. Воздух давил и навевал мрачность - это место не лукавило с людьми на пути войны....
А что тогда? Неистощимая вера русского народа в потусторонние силы? Майор злился. Состояние рядового невольно передалось ему.
Он прошел мимо камер с фонариком в руке. Эсэсовцы молчали, исподлобья следили за его перемещениями, потом обменялись парой насмешливых фраз. Настроение у этих людей явно поднялось. С чего бы это?
Херцог за углом прозябал в одиночестве. Сердобольные бойцы бросили ему пару протухших одеял, чтобы не кашлял, когда на расстрел поведут. Он собрался что-то сказать, но передумал.
Злобин направился к выходу, но на подходе к пандусу встал, замялся.
Сердце майора сжалось, когда он подошел к двери. Она неплотно прилегала к косяку, запах просачивался. Пока еще не явственный, чуть сладковатый. Тела в прохладе еще не разлагались, но необратимые процессы, конечно же, уже шли.
Он приоткрыл дверь, включил фонарь. Волосы зашевелились, попытка вздохнуть полной грудью закончилась плачевно.
Тела лежали плотно вдоль стены. Прикрыть их тряпьем красноармейцы не догадались. У многих были открыты глаза. Никиту Баева Вадим не узнал. Это было что-то опухшее, бесформенное, с размытыми чертами. У майора Полякова обострилось лицо, вернее, его часть, не покрытая коркой крови и мозгов.
День полз, как черепаха по бесконечному пляжу.
– Воз и ныне там, товарищ майор. Помещения осмотрены и проверены в сто первый раз, – доложил Кустовой и добавил: – Может, нам что-то в мозгах поменять?
В восемь вечера Злобин включил рацию.
– Рад, что вы еще живы, – проворчал сквозь треск помех Василевич. – По нынешним меркам, это достижение. Обыскали все? Ладно, можешь не отвечать. Ищейки из вас так себе. Слушай новости, майор.
